на главную

Летний дождь

Как Буба королю маршрут изменил

ГУАТАВИТА

Зебра с белыми рыбками, или Бобо в ставке Гитлера

Тузик и народ

Фольклор

Мой прадед Соломон

Мой дядя Надыр

Родительский день

Телескоп

Тыко Вылка

Шебеке

 

Мурад ИБРАГИМБЕКОВ

Шебеке

Повесть о народном промысле и блаженном цесаревиче Кериме.


Если не было бы других древних сооружений Азербайджана, то было бы достаточно показать всему миру только Дворец шекинских ханов.
Н. Хикмет

Блокнот, хранящийся в запасниках ярославского музея истории, был датирован первой половиной 19-го века. В хранилище он поступил в 1925 году, в числе прочих предметов старины, конфискованных из частных антикварных коллекций и салонов города. Бывший владелец установлен не был. С тех пор вещь эта находилась среди прочих потенциальных экспонатов, невостребованных для публичного показа ввиду их невысокой исторической ценности. Последняя инвентаризация была проведена в 1963 году. В описании было сказано, пятидесяти страничный блокнот, в темно синем кожаном переплете, имеются чертежи и наброски здания, на четырех страницах выполнены рисунки копирующий орнамент ориентального типа, составленного из цветов и птиц, также имеются изображения всадников в национальных восточных одеяниях. Изображения предположительно относится к периоду русско–персидских войн. Особой художественной ценности не представляет...

1

Рассказ мальчика Керима, о том как все началось и почему.

Я был совсем мал, когда мой отец рассказал мне о том, что собирается построить дворец, я очень обрадовался этому известию и поинтересовался сумеем ли мы переехать туда будущим летом. Отец рассмеялся и объяснил мне, что дворцы не строятся за столь короткий срок, и что на это понадобиться несколько лет, так что мы переедем туда, когда я буду уже взрослым. Подождать, я был не против, по мне и наше нынешнее жилье хорошо. Я только никак не мог уразуметь, чем дворец отличается от дома, в наших краях дворцов отродясь не было, а самым большим сооружением был наш дом, в нашей крепости, где мы и жили. Ведь мой отец был государем, а государи всегда живут в крепостях, чтобы их не убили враги. Хотя иногда и крепости не спасают. Например крепостные стены не уберегли Наджафа - наместника, властителя земель, которые сейчас принадлежат моему отцу Гусейн - хану.

Его, Наджафа, прирезал мой прадед Гаджи Челеби сын Курбана. За то, что он не побоялся расправиться с этим самым Наджафом, люди до сих пор его любят и чтят его могилу. О прадеде известно много историй, я знаю, что был он искустным воином и мудрым правителем. Прадед и построил нашу крепость, а отец решил построить неподалеку от нее дворец.

Как-то я спросил у отца о высоте крепостных стен, которые будут окружать наш новый дворец, будут ли они такими, как южная стена нашей крепости, локтей шестнадцать, не меньше, или же такими, как северная, та что стоит над обрывом, локтей восемь. Отец улыбнулся и сказал, что вокруг дворца не будет никаких крепостных стен. Этот ответ очень удивил и расстроил меня, но я постеснялся расспрашивать дальше. Ни капельки не подтвергая сомнения правоту отца, я стал задавать вопросы своему учителю Мешеди-бею, человеку ученому, многое повидавшему и узнавшего во время своих многочисленных странствий и путешествий.

- Разве бывает так, что государь живет не за крепостной стеной? -выпытывал я.

О чем размышлял досточтимый Мешади – бей, когда мальчик Керим задал ему свой вопрос.

Прямые исторические аналогии не всегда справедливы, а быть может и всегда не верны, но сейчас здесь, на севере, далеко от тех мест, где я прожил долгие годы, не могу не вспомнить времена смуты в Риме, империи не менее славной и великой, чем та которой служил я всю свою жизнь. Теперь я прежде всего наблюдатель, а наблюдатель должен быть беспристрастным, я и стараюсь по мере сил оставаться таковым. Все больше и больше наши северные провинции, земли когда-то верных нам вассалов, напоминают мне романно - варварские королевства возникшие на руинах великого Рима. Сходство это происходит не только вследствие постоянных войн, происходящих в здешних краях, лишенных единого управления и утративших во многом достижения цивилизации. Сходство заключается в том, что на обломках разоренной и ослабленной империи возникает нечто новое, отличное от привычного и знакомого.

«Придешь – получишь» - что может быть вульгарней и неблагозвучней для названии военной цитадели? Подобное выражение пристало скорее базарному торговцу или крестьянину, однако крепость названа именно так - «Придешь - получишь». Однако, по зрелому размышлению, нельзя не согласиться с тем, что данный топоним точно передает суть того места, где я сейчас проживаю.

Лет двадцать назад повелитель великой персидской империи, Надир –шах, пытался взять приступом нашу, я уже говорю нашу, как местный, крепость. Великая армия, которая владела миром, дважды, за три года кампании, терпела поражение под этими стенами, и была вынуждена отступить, закончив поход ни с чем. А вскоре, по возвращению в Хорасан, и сам Надир – шах принял смерть от рук убийц. Не стало грозного правителя, не стало его империи, а маленькая крепость сделалась столицей новой страны. А я, Мешади –бей, некогда достаточно влиятельный и не последний человек при дворе великого шаха, в силу определенных обстоятельств, предопределенных и непреодолимых, сделался секретарем при Гусейн - хане, правителе страны, которую всадник может объехать за пару дней, конечно при наличие хорошего и выносливого скакуна. Каким бы скромным и неприметным не было мое нынешнее положение, я не перестаю благодарить за него Всевышнего, участь многих моих коллег в метрополии оказалось куда печальней, но не будем о грустном. У меня есть достаток, мой нынешний хозяин благоволит мне, служебные обязанности не в тягость, а в радость. Помимо государственных дел государь оказал мне честь, поручив обучение юного наследника, Керима. Мальчику сейчас семь лет, он очень смышлен и любознателен.

- Зачем нам дворец без крепости? - как-то раз поинтересовался мой ученик.

Гусейн - хан о том, чем разнятся между собой города и прочие населенные пункты.

Мой дед построил эту крепость, и он обязательно построил бы дворец, если бы был жив. Он просто не сумел бы без него обойтись. Когда я прихожу на пятничную молитву в мечеть, не в ту, которая построена мною, в память о моем покойном дяде Агакиши, убитом предателеми, а в ту, что находится на склоне холма за крепостными стенами, возле северного моста, я всякий раз смотрю на плиту под которой покоиться прах моего деда. Мы не поклоняемся могилам, как это принято у неверных, но нет в том греха, чтобы прочитать надпись на плите в храме и прикоснуться к ней ладонью : «Правитель Шеки, правитель Ширвана Гаджи Челеби султан Курбан оглы 1162 год хиджры». Если быть до конца откровенным, в данной надписи есть некая фактологическая неточность, дед так и не стал правителем Ширвана, смерть помешала ему вступить в свои законные права на соседнее царство, поэтому я Гусейн - хан правитель Шеки, одного Шеки. Обидно, конечно.

Может мой город и не большой, Мешади рассказывал, что есть города намного больше и богаче, конечно, он не говорил об этом прямо, его навыки сановника и природная деликатность не позволяет ему произнести что- либо, могущее вызвать неудовольствие его государя, но со мной он вполне искренен. Так вот, несмотря на небольшие размеры, Шеки в добротности и комфорте жизни не уступает другим городам, живем мы вполне зажиточно и не бедствуем, некоторые наши соседи вполне могут нам позавидовать, что они, надо сказать, и делают. В какой- то момент моей жизни мне захотелось получить для своего города нечто такое, чего нет в других городах и землях то, что отличало бы его от других городов. Возьмем, к примеру, Ардебиль, город не больше моего, и живут там, по рассказам купцов, приходящих к нам с караванами, не богаче нас, а что касаемо товаров, то они на наших базарах разнообразней и дешевле, и караван сараи наши удобней и просторней. А все же, любой правоверный знает о книгах хранящихся в Ардебиле, их там великое множество, и путники порой приезжают туда не ради выгоды и торговой корысти, а чтобы посмотреть на их библиотеку. Я решил построить дворец, где мог бы, на старости лет жить сам, принимать послов других государей, как подобает правителю-сюзерену, а не вассалу, и знать что здания подобно этому нет ни у кого на свете. Ни один год мы наводили справки о мастерах, пока не выбрали зодчего, отзывы о котором людей сведущих, давали основания полагать, что он справиться с возложенной на него задачей, его-то и решено было нанять. Мне нужен был не просто зодчий. Искусных строителей немало и в наших краях, издревле мой народ знал секреты возведения крепостных стен, могущих выдержать удар тяжелых ядер и стенобитных таранов, строительства жилых домов и караван сараев, где летом прохладно, а зимой тепло, устремленных в небо минаретов, способных выдержать любую бурю. Но мне нужен был иной строитель.

Я хорошо помню тот день, когда показал приезжему мастеру Аббас Кули место, где ему следует начать строительство, такой день не забудешь.

Аббас – Кули о людских увлечениях, для архитектора предпочтительных и не очень.

Знакомый купец, прибывший из земель шекинского правителя, передал мне небольшую сумму аванса, из которой я с благодарностью заплатил его комиссионные и, немедля, стал собираться в дорогу. В тех местах бывать мне еще не приходилось.

В наше время, нескончаемых войн, человеку моей профессии нелегко найти работу. Можно подумать, что когда война постоянна, то жилье часто разрушают, а значит строить нужно больше, но это только на первый взгляд. На самом деле, когда войны много, на настоящего мастера, а я, Аббас Кули, настоящий мастер, у людей, которые могли бы заплатить, всегда не хватает денег.

В день, когда я со своими помощниками прибыли к хану, был праздник. Встретивший нас порученец показал, где мы будем жить. Нам отвели небольшой дом недалеко от крепостных ворот.

Я был представлен Гусейн - хану без промедления, государь изволил смотреть состязание борцов, оно происходило на том месте, где вскоре мне предстояло начать строительство.

Государь был любезен и милостив со мной, он справился о том как мы добрались, спросил нравиться ли мне мое новое жилье и не испытываю ли я в чем–либо недостатка. Как и приличествует в подобном случае, я поблагодарил его за внимание. За мою жизнь у меня было немало знатных и могущественных заказчиков. И кому как не мне знать, как следует общаться с людьми власти. В тот момент, внимая в почтительном поклоне пожеланиям хана, я и подумать не мог, что стройка эта станет главным делом моей жизни. Я прикидывал, пригоден ли холм, на котором мне предстоит возвести здание для строительства, ведь государь уже принял решение о месте будущей постройки, а если заказчик хочет чего-то, то его очень трудно разубедить в этом, лучше и не пытаться, в наше время, как я упоминал, нелегко найти хорошую работу.

Место, выбранное государем, мне понравилось. Холм, и растущие у его подножья два громадных платана, каждый локтей по тридцать высотой. Мне подумалось тогда, что редко здания сооруженные людьми могут простоять так долго, как эти величественные деревья возрастом под пятьсот лет.

Моих заказчиков, людей влиятельных и могущественных, роднит знатность и богатство, у кого-то по-более, у кого-то меньше, но вот пристрастия у них бывают разные. Один любит охоту, другой скачки, кто-то поглощен своей коллекцией соловьев, бывает что хобби человека попросту непристойно, но не мне судить об этом. Соответственно и обстоятельства, при которых заказчик общается со своим архитектором, разнятся. С одним, надо сказать, весьма сведущим в архитектуре вельможей, мне постоянно приходилось уточнять производственные детали в момент допросов различных государственных преступников, тот заказчик был поглощен изучением различных методик следственных дознаний.

Первые четыре беседы об архитектуре прошли гладко, а на пятой, когда я высказал свои скромные суждения по поводу отличия классических дорических колонн от колонн ионических, мой собеседник выскреб у преступника глаз и заставил злодея его съесть. В этот момент выдержка мне изменила, со мной случился досадный казус, я непроизвольно справил малую нужду. Государь был снисходителен и даже подарил мне перстень с весьма недешевым камнем, из-за воспоминаний с ним связанных, я не ношу его, а отложил на черный день. К счастью заказ тот был не очень большой, я восстанавливал оставшиеся от эллинов термы

и управился меньше чем за два года. Кстати, несколько лет спустя я написал об этом, о термах, небольшой трактат.

Разумеется, я бы предпочел, чтобы все мои заказчики коллекционировали певчих птиц, но такое возможно только в раю, а в раю не нужны строители. Вот почему тот факт, что мой новый хозяин увлекается борьбой, меня очень обрадовал, не худший вариант, тем более, что состязание проводилось под музыку.

Но радость моя в тот день была недолгой, потому что ни разу за мою карьеру, долгую и успешную, моего работодателя не пытались прирезать прямо у меня на глазах.

Мешеди - бей о благотворном влиянии музицирования на удалую забаву.

Некоторые варварские обычаи и обряды весьма занимательны, к примеру, местный вид единоборства гулеш. Они борются под аккомпанимент небольшого оркестра, состоящего из трех или пяти музыкантов. На взгляд просвещенного человека, ломать кости ближнему под музыку, пусть даже в честном поединке, достаточно странно.

В то время я еще не сформулировал для себя в чем был смысл музыкантов, много позже я понял, что именно музыка, временами ритмичная, а временами протяжная и заунывная эстетизировала грубую, животную силу, превращая крестьянскую забаву в нечто большее, я сказал бы сакральное для этих людей.

Керим о спортивных правилах.

Мы не дикари, а потому когда боремся соблюдаем правила. Правил этих не много, но соблюдать их следует неукоснительно, ведь мы люди добродетельные и единоборство для нас не просто забава, а наша традиция, которую надо чтить, как мы почитаем наших предков. Нельзя выдавливать противнику глаза, нельзя выкручивать причинное место, нельзя рвать рот – вот и все правила, ну, конечно, выходить за круг.

Больше всего на свете я люблю гюлеш. Я конечно тоже борюсь, но пока никогда не входил в круг, мой первый, настоящий, поединок состоится через три года. Говорят, что мой прадед Челяби мог переломить человеку хребет, не знаю, я не разу не слышал об этом от очевидца, хотя рассказывающие об этом уверяли, что описывали это люди правдивые и честные. Когда я спросил об этом у отца, он ответил, что сам он никогда не сомневался в подлинности этих историй и гордиться ими.

В тот день отец приказал устроить состязания возле великих платанов, на склоне холма, к востоку от главных крепостных ворот.

Это случилось когда мы подошли к победителю, безухому Али, любимому борцу отца, он выиграл в трех схватках. Отец спустился к нему с возвышения на котором мы сидели, прошел сквозь толпу зрителей, расступившийся перед нами, и по доброму обычаю протянул богатырю золотую монету. И в этот момент я увидел мелькнувший в руках одного из зрителей короткий кинжал, я закричал и бросился на незнакомца.

Гусейн – хан о предусмотрительности.

Я живу с мыслью о смерти, если Господь дал тебе власть ты не должен жить по другому, смерть неизбежна, но она может быть и неожиданной, а это может быть смертельно не только для тебя но и для всего царства. В тот день я не ждал убийц, но каждый день я надеваю под одежду тонкую кольчугу из города Милана, так было и сегодня. Эта вещь, за которую я отдал цену хорошего скакуна, спасла мне жизнь. Их было двое, одного из них, который успел нанести мне удар, я заколол сам, а второму помешал мой сын, ребенок без оружия бросился в ноги убийце, тот потерял равновесие, а с ним и несколько мгновений. Злодея схватили.

Мешади – бей о сокровенном.

В тот день Безухий Али победил в трех честных схватках с тремя богатырями достойными и отважными.

В тот день хан Шеки счастливо избежал смерти от рук подлых наемных убийц.

В тот день сын хана, юный Керим совершил первое деяние в своей жизни, достойное настоящего мужчины.

В тот день мастер Аббас Кули увидел холм, на котором он возведет дворец, равному которому нет в мире.

В тот день я, Мешади – бей точно понял, что заговор против моего государя существует.

Я могу признаться в том о чем я подумал в то мгновение, когда эти псы бросились с кинжалами на государя, только себе и только шепотом. И не потому что мне страшно, а потому что мне стыдно. Когда я увидел клинки в руках убийц, я подумал не о спасении государя и даже не о своем ученике, ребенке, который был рядом, что вдвойне постыдно и непростительно, я возрадовался, что не я выдал разрешение этим двум купцам - чужестранцем торговать в нашем городе. Наверно, ремесло царедворца глубинно меняет психику человека, и нельзя за это его осуждать.

2

Аббас - Кули о природных явлениях, которые случаются весьма кстати.

Мой господин стоял на втором этаже своего нового дома и ни одна капля дождя не коснулась его. Как удачно сложилось с ливнем, четыре месяца не было дождей, и в тот самый день, когда государь решив, оказав мне честь, проинспектировать стройку, вошел в недостроенное здание, небеса разверзлись. Конечно я трепетал при мысли о том, что с верху может политься, но все обошлось...

Государь протянул руку в оконный пролет, и крупные капли дождя упали на раскрытую ладонь.

- Я доволен тобой Аббас - Кули, - сказал он.

Первая череда стройки была завершена.

Гусейн - хан об изменчивости положения человека.

Мастер Аббас - Кули не подвел меня, за лето, не спеша и без лишней суеты, были возведены стены моего нового жилища. И когда через четыре дня после окончания поста хлынул первый ливень, с которым в наши края приходит осень, крыша была готова.

Он был явно горд собой этот плут, хотя назвать его плутом было бы не справедливо, он мастер, а мастер должен гордиться своим трудом. Гордость его – выгода для меня.

Я протянул руку в оконный проем, и капля дождя упала на мою ладонь.

- Я доволен тобой, Аббас Кули, - сказал я.

Три года назад был такой же ливень, когда нескончаемые потоки воды обрушились на наши головы, подобные дожди не часто случаются на моих землях, но тогда я не стоял под крышей своего дома, тогда у меня не было дома, и земель у меня не было. В тот день в крепости было немноголюдно, потому что Агакиши, мой государь и дядя отправился на встречу с Мухаммад - ханом, отцом своей уважаемой супруги Пери – ханум.

Мухаммад – хан со своим отрядом воинов расположился лагерем на расстоянии одного перехода от нашей крепости и послал гонца к досточтимому мужу своей любимой дочери Агакиши - хану с любезным посланием : «Хочу увидеть и обнять тебя в своем шатре, дорогой мой родственник, чтобы вместе мы могли провести эти дни, предаваясь пирам и охоте».

И мой дядя Агакиши отправился в путь. А через три дня после его отъезда, Мешади спросил меня, - Досточтимый Гусейн не хотел бы ты поохотиться?

Предложение это было весьма неожиданно и меня удивило.

Мешади – бей о быстроте, с которой человек может узнавать новости.

В наше время, информация, точнее говоря, скорость ее получения очень ценна. Весть, которую человек узнает раньше других может спасти жизнь, а может и погубить, вопрос в том, как ею распорядиться.

Местных забавляет моя любовь к голубям, за глаза они зовут меня Мешади – птичник, я не обижаюсь, мое безобидное чудачество не привлекает особого внимания, мне это на руку. В детали я никого не посвящаю, даже моего голубятника, в обязанности которого вменяется чистить птичий домик и кормить моих питомцев, их у меня десять. Он не знает об их умении, все думают что я просто любуюсь красотой этих божьих созданий, а между тем никто не догадывается об их истинном предназначении.

На третий день, после того, как Агакиши - хан со своим отрядом отбыл на охоту к своему родственнику Мухаммад – хану, ко мне прилетел мой голубь. На свернутом кусочке кожи, который я вынул из капсулы, был изображен всадник, в тело которого был воткнут кинжал, рисунок был выполнен коряво и неумело, мой доверенный человек не отличался талантом рисовальщика, как впрочем и грамотностью, но смысл послания был очевиден.

Расстояние, которое всадник преодолевает часов за десять моя птичка пролетела в два раза быстрее, значит о смерти Агакиши, здесь в крепости узнают к вечеру, понял я. Мог ли я промолчать и ждать, пока события начнут развиваться так, как некоторым было бы желательно?

И кому некоторым? Ну уж точно не Гусейн - хану, сыну покойного Хусейна - ага, юноше благородному и умному, но после смерти своего отца, лишенного всякого политического влияния. Скорее ситуация будет выгодна его дяде, Абдал - Кадиру, единственному из оставшихся в живых сыновей Челяби – хана. Человек злобный и вспыльчивый, он не любил меня и в короткие свои приезды в Шеки даже не старался скрыть своей уничижительной неприязни ко мне. По своему он был прав, предводитель отряда из трехсот всадников, разве ровня я ему, изгнанник, жертва интриг более успешных царедворцев, другого, далекого и ставшего чужим для меня мира. Однако, о смерти своего брата Абдал - Кадир узнает не скоро, пять недель назад отправился он на хадж, а до святых мест путь не близок. Принять участие в борьбе за трон на первом ее этапе ему не удастся.

Вопросы престолонаследия в здешних местах не слишком регулируются законодательством и обычаями, скорее следует полагаться на вульгарную силу, что разумеется относится и к другим царствам, но здесь во времена смуты, это проявляется особенно.

Важно узнать весть раньше других, но необходимо время на принятие решения, о том, как этой вестью распорядиться, решения, которое может возвысить тебя или погубить, а времени у меня как раз – то и не было. Было у меня часов шесть или того меньше, пока в город, оставшимся без присмотра, войдут отряды тестя скоропостижно скончавшегося государя, и начнется жаркий спор о том, кто займет освободившийся трон. При нежданном дележе власти претендентов принято устранять с перспективой на будущее, разумно, но не вполне гуманно. В этой ситуации у одного из внуков Челяби - хана, пусть и старшего, молодого Гусейна, не было никаких шансов сделаться ханом, напротив, с большой вероятностью он должен был бы расстаться с жизнью. И тогда я пришел к Гусейн - хану и поинтересовался, нет ли у него настроения отправиться на охоту.

Гусейн - хан о традиционных способах охоты на птиц и зверей.

Я очень удивился предложению Мешади, охота никогда не входила в круг его интересов. Тогда я не знал его еще так хорошо, как знаю теперь, и поэтому настойчивость малознакомого чужеземца, состоявшего советником при моем дяде, меня удивила.

- Прикажи, что бы я сопровождал тебя на охоту, о благородный Гусейн - хан, мы поднимем грозного медведя и ты поразишь его своим копьем.

- Мешади, что бы поднять медведя нужно много загонщиков, а у меня всего четверо нукеров, один из которых хворает.

- Тогда мы будем охотиться на лань или оленя и полакомимся их нежным мясом.

- Но для такой охоты нужны гончие псы, а у меня их нет.

- Мы могли бы пустить в небо твоего сокола, и полюбоваться на то, как стремительно настигает он свою добычу.

- Но весь день льет дождь, кто же охотится с соколом в ливень? - спросил я, теряя терпение. Да и сокола у меня не было, я подарил его своему дяде Агакиши.

- Охоться как ты того пожелаешь и на кого угодно душе твоей, с соколом или с собаками, с ловчими или без оных, в ливень или в другую погоду, но для твоей же пользы, лучше тебе на время покинуть нашу крепость, потому, что Агакиши мертв, - сказал Мешади.

Я любил брата своего покойного отца, Агакиши - хана, но не довелось мне побывать на его погребении. К чему воздавать почести родному мертвому, что бы самому перестать быть живым? А я точно был бы мертв, не покинь я крепость. Я это точно знал, как знал и то, что с того дня я обязан Мешади жизнью. В тот день я сделал то, что молодые люди моего племени делали всегда, когда у них возникали проблемы с могущественными врагами, я ушел в горы, дань традиции, можно сказать, народный обычай. Я покинул город в ливень, не будучи готовым к странствиям, были со мною два верных человека безухий Али и мой сокольничий Маммед без сокола, но с клеткой, в которой было два голубя.

Сорок дней мы скитались по лесам и окрестностям Ширвана, а потом я вернулся сюда и стал царем.

Мешади - бей о том, что компромиссная фигура в политике, не всегда оказывается слабой, и о том, что свято место пусто не бывает.

Иногда странствующие рыцари становятся царями, обычно это происходит в сказках, в реальной же жизни такое возможно только в том случае, если в скитаниях на чужбине и в последующем воцарении на троне исторического персонажа, имеется политическая целесообразность и выгода для определенных властных кругов.

Хуже самой дурной и неправедной власти может быть только полное отсутствие власти, как таковой. В справедливости подобного утверждения можно было убедиться, когда в городе, вечером того же дня, когда Гусейн - хан покинул крепость, появились отряды, безутешного тестя покойного Агакиши, Мухаммад - хана.

Разумеется никто не оказал им сопротивления, да и зачем противостоять скорбящим родственникам, прибывшим хоронить члена своей семьи, трагически погибшего на охоте, именно так трактовалась официальная версия произошедшего.

Как обстояло дело в реальности, стало ясно не сразу, но со временим мне удалось, составить представление о случившемся.

В одной из моих доверительных бесед с Мухаммад ханом, о которых я расскажу чуть позже, он божился мне, что убийство случилось спонтанно, и, что он вовсе не собирался убивать своего зятя Агакиши, к которому по его же словам, был душевно расположен, весьма неожиданное заявление для убийцы, что зачинщиком ссоры был сам убитый, а он Мухаммад хан просто оказался проворней во владении кинжалом, довод спорный учитывая, что удар был нанесен в спину. Но как гласит народная мудрость, в споре всегда мертвый виноват. Выходило, что Агакиши пал жертвой собственной скаредности, ведь когда Мухаммад - хан выдавал за него свою дочь, тот обещал заплатить за нее определенную сумму. Деньги надо сказать не малые, даже учитывая красоту Пери – ханум, но не следует забывать и о том, что эта женитьба принесла Мухаммад - хану большие политические дивиденды. Тогда уже, у меня возникли некие подозрения относительно мотивов этого вероломного поступка, конечно, между родственниками, тем более не кровными, случаются размолвки и, нередко, разногласия эти приводят к насилию, проще говоря к резне, но подобная меркантильность, граничащая с мелочностью, не укладывается в голове. Не говоря уже, о политических последствиях содеянного. Хотя в борьбе за власть временами трудно понять, где кончается политический расчет и начинается обычное человеческое скотство, правильнее было бы сказать буря страстей, ну да ладно...

В тех горах, где правил Мухаммад – хан, земли, пригодной для земледелия не много, люди возводят каменные террасы и выращивают чечевицу, урожай, которой, обычно, скуден. Поэтому промышлять жителям тех мест приходится набегами, в коих отличаются они мастерством и умением. Разбойная философия хороша для набега, но непригодна для того, кто хочет подчинить себе людей торговли и ремесла, этим нужно нечто иное. Нужна им стабильность, порядок и законность. Не то, что горожане очень любили Агакиши, но все – таки некое подобие вышеперечисленного при нем сохранялось.

Хоть Мухаммад - хан и захватил крепость, но скоро стало ясно, что она для него самого она стала ловушкой. Разумеется случилось это не само собой. Как все люди алчные, Мухаммед – хан не отличался способностью просчитывать возможные последствия своих поступков. Хоть он и захватил казну, но вместо того, что бы, прихватив сокровище, уйти из города, он решил остаться. Вместо того, что бы платить за съестное, его люди принялись реквизировать продовольствие, попросту мародерничать. Вместо того, что бы поддерживать порядок, он не стал пресекать бесчинства.

Искусство набега и разбоя, лучше сказать, воинское дело, известно местному люду неплохо, то что прибегают они к этому нечасто, объясняется единственно тем, что их основные ремесла и промыслы позволяют им добывать себе пропитание и жить безбедно в спокойствие и комфорте. Торговые караваны прибыльней охранять, чем разорять. Разбой не способствует торговле, а значит и прогрессу.

Ремесленники и торговцы в здешних местах могут представлять весьма серьезную силу, при определенных обстоятельствах. А они, эти обстоятельства, имели место. Терпение местного населения оказалось не бесконечным, то есть, возможно, оно это терпение и могло длится еще долго, но нашлись люди, которые весьма доходчиво объяснили горожанам, что им надо делать и как им следует поступать.

Прямых советов я никому не давал, на нужное людей можно подвигнуть и тонким намеком, а иногда человека можно убедить в том, что идея принадлежит ему, хотя и пришла она к нему из вне.

- Разве, по совести и закону предков наших, не должны править нами потомки Челяби – хана? – вот тот вопрос, которым стали задаваться горожане.

Начались убийства чужаков, каждую ночь кого – то из людей Мухаммад – хана находили мертвым или не находили вовсе. Очень скоро Мухаммад – хан обнаружил, что его отряда недостаточно, что бы контролировать город и окрестности. Зима в тот год выдалась снежная, он оказался запертым в крепости, которую не мог покинуть. Припасы подходили к концу. Можно сказать, что они закончились.

Рассчитывать на победу, если дело дойдет до прямого столкновения, не мог никто. Нужен был человек, который помог бы решить дело миром. Вышло так, что кандидатуры лучше моей не нашлось, ведь, кроме скромных познаний в искусстве дипломатии, у меня не было ни корыстных интересов, ни властных амбиций, ни родственников, которым я хотел бы пособить. Разумеется, я никого не посвящал в секреты своей голубиной переписки.

Гусейн - хан оказался той фигурой, которая на тот момент устраивала всех, для местных, старший внук Челяби – хана, был своим, а для засевшего в крепости Мухаммад - хана и его отряда он мог стать неким гарантом безопасности при их уходе из города.

- Поминки по своему зятю ты справил, возьми приданное невыплаченное тебе за дочь и уходи, - передал я ему слова Гусейн – хана при встрече.

Мухаммад - хан поблагодарил меня за участие в деле, выглядел он плохо, сказывалось недоедание. Кстати о голоде, я вполне уверенно могу опровергнуть слухи о каннибализме, но после того, как Мухаммад – хан с овдовевшей дочерью и остатками своего отряда ушли, кошек в крепости не осталось. Мы поторговались относительно части казны, которую он унесет с собой, в счет невыплаченного долга за его дочь, ни он ни я не проявили чрезмерного усердия, было не до этого. Тогда – то мне удалось выведать имя того, кто был вдохновителем убийства Агакиши. Видимо, сказалось недоедание, а может он был поглощен торгом, а может сделал это в силу врожденной гнусности, но услыхал и запомнил я имя арешского султана Мелик - Али.

Это же имя услышал я через три года, на допросе убийцы подосланного к Гусейн – хану.

Вы можете спросить меня, что сталось с уважаемым Абдал - Кадиром, сыном Челяби – хана, который отсутствовал во время описываемых событий. Для него все закончилось благополучно, когда сей благочестивый муж вернулся на родину после богоугодного путешествия, то обнаружил, что престол, о котором он грезил, занят любимым племянником. Племянника этого ни прирезать, ни отравить, ни извести еще каким способом не представлялось возможным. Об этом позаботились трое сыновей Гусейн – хана, Безухий Али и я. Когда праведный Абдал - Кадир понял это точно, он незамедлительно возликовал и сделался верным и преданным слугой своего законного государя. Надо заметить, что отношение его ко мне осталось таким же неприязненным, но я никогда не питал иллюзий изменить его в лучшую сторону, учитывая природную злокозненность этого человека.

Керим о том как все происходило на самом деле и о том, кем он не станет, когда вырастит.

Я знаю все о скитаниях и странствиях моего отца, о его отваге, о его подвигах, о том, как он стал царем. Как удалые и лихие люди пришли к моему отцу и сказали ему : «Правь нами, о благородный Гусейн – хан», и как прогнали они подлого душегуба Мухаммад – хана. Я знаю это из песен, которые сложены людьми, а песня не может не быть правдой.

Я родился в тот год, когда отец мой взошел на трон, моя мать, любимая жена царя Мелек – ханум, умерла, когда я появился на свет. Моя тетя, Бегим, утверждает, что отец любит меня больше остальных своих сыновей, потому что я был рожден царским сыном, и это был знак с выше, наверно, она права. А может потому, что отец любил мою мать, тетя Бегим говорит, что она была очень красива.

Конечно, со временем, я может и смог бы стать царем, на все воля Всевышнего, но право же, мне самому не хочется, ведь по зрелому размышлению, для этого мне придется избавиться от трех своих старших братьев, Мухаммад – Хасана, Фатали и Салима, пусть и сводных и мне практически не знакомых, но все же братьев. Если, конечно, они не перемрут сами по себе, что учитывая их доброе самочувствие и природное долголетие маловероятно. И это, не считая дяди моего отца Абдал - Кадира, а ведь у него тоже есть все основания претендовать на трон. Но даже, если я был бы готов заплатить столь чрезмерную цену за власть, я не испытываю особого желания эту власть заполучить. Наверно, это влияние Мешади, так говорит мой отец, он утверждает что мой учитель привил мне излишнею тягу к знаниям, что для государя не всегда полезно. Правда, я не понял, говорил ли отец всерьез или подшучивал над своим визирем.

3

Сказка об искусном плотнике Уста и волшебной решетке.

Кто – то был, кого – то не было. Жил в одном городе плотник по имени Уста, делал он из дерева предметы разные, в быту и хозяйстве надобные, которые продавал и этим зарабатывал себе на пропитание. Особо известен Уста был тем, что, кроме всего прочего, мастерил из дерева узорчатые решетки на окна, шебеке называется. Дело то не простое, особого умения требующее.

Точил вначале мастер разные по форме деревянные детали, не большие, самая крупная величиной с детскую ладонь, в каждой для крепежа хитрая выемка была, замком называлась, а после крепились те дощечки, без гвоздей и смолы клейкой, одна к одной, в единый узор. Для каждой

решетки свой особый узор ажурный был. Из звезд, квадратов и разных многогранников мастер этот рисунок составлял. У людей шебеке эти очень ценились.

Приладит человек эту штуковину у себя в окне, и сразу тени причудливые появляются. Солнечный свет через узор этот все по особому освещал, и в доме красивее становилось. На зиму такое окно войлоком закрывали, но если водились у заказчиков деньжата, Уста мог в узор свой слюдяные стеклышки вставить, тогда и зимой на него любоваться можно было. Но зажиточных людей в тех местах не много было, а стекла слюдяные не малых денег стоили, стекло то редкостью большой было.

Люди говорили, что узоры эти дом от дурного глаза оберегает, будто – бы в узорах плотника Уста, во всех этих звездочках и фигурках хитрых волшебство было. Сам мастер Уста человек приземленный был и во всякое подобное не верил. Объяснял просто, что от красоты человеку на душе светло делается, а когда человеку хорошо, то и злым духам и прочим бесам делать нечего, как бы они не старались учинить какую пакость. Может так, а может эдак, точно не скажу.

В один зимний снежный день, поздним вечером у дома мастера Уста спешился с коня и постучал в дверь незнакомец, судя по виду прибыл он издалека. Путник попросился к мастеру Уста на ночлег и, получив согласие, вошел в дом.

Мастер Уста предложил, по закону гостеприимства, разделить с ним ужин, за которым, как велит обычай они завели неторопливую беседу. Незнакомец был наслышан об умении мастера Уста, что было для того лестно и приятно, но была в том одна странность, путник не сослался в разговоре, как это обычно бывало в подобных случаях, ни на одного человека от которого был наслышан о мастере. Не упомянул он по имени ни торговца, ни караванщика, ни ремесленника, с которыми связывали бы мастера узы куначества или просто знакомства. На все попытки узнать, откуда незнакомец прибыл, следовали ответы вежливые, но уклончивые. Уже тогда, показалось это мастеру странным, но проявлять большую настойчивость в расспросах, Уста посчитал для себя неуместным В конце беседы незнакомец заказал мастеру шебеке. Узор мастер Уста должен был выбрать сам, а стекла незнакомец принес свои. Вытащил он те стекла из своей переметной сумы и перед мастером разложил.

Каждое размером с ладонь, тонкие но не ломкие, было их шестнадцать цветов, каждого цвета по два стекла. И каждый цвет стекол тех, от темно синего до ярко желтого, чудесен был в своей чистоте и прозрачности.

Никогда до той поры мастер Уста такого стекла не видал и не знал, что такое бывает.

Утром, когда мастер Уста проснулся незнакомца в доме уже не было, ушел

Оставил только стекла, да деньги, вперед за работу заплатил. Странность в том была, что от копыт его коня на снегу следов не осталось, а снег глубок был.

Всегда дотошен и придирчив к труду был мастер Уста, но в тот раз особенно тщательно узор подбирал и дощечки точил. И сделал он шебеке размером один на два локтя. Когда закончил работу и выставил то шебеке на свет, то понял, что никогда прежде такого чуда не видал. Много часов сидел мастер перед своим витражем и любовался на свечение, которое от этих самых стекол исходило и на узор, который в цвете абсолютно по иному виделся, словами описать нелегко, на такое смотреть надо.

В колдовство мастер Уста, как сказано было, не верил, но когда он на эту вещь глядел, так ему светло и спокойно на душе стало, что он про себя подумал, может это не просто решетка на окно, а оберег дома, а может и не дома, а всего города. Как столбы - тотемы в саклях у горцев, что род их охраняют, или громадные камни - бабища у соседей с равнин, зады коих надо ласкать на весеннее равноденствие и жиром смазывать, что бы урожай был хорош, как деревья на которые платки повязывают, что бы загаданное сбылось, как пальцы - скалы в степи на срамные места похожие, к которым бездетные женщины - кочевницы ходят и молоко льют, чтобы ребеночек зачался.

Подумал мастер Уста, может, и его шебеке, решетка оконная, такую же волшебную силу имеет, а может и не имеет, а все равно красиво. Но должен же в настоящей красоте свой смысл быть. Никому о смущающих его мыслях мастер не рассказывал, а просто сидел и смотрел на свой разноцветный узор. Оставим мастера в его эстетическом наслаждении, тем более, что продлилось оно не долго.

Джузеппе Амайя о потомках и несбыточных желания.

Интересно, что будет думать обо мне мой правнук или даже пра – пра-

пра... внук лет через этак через двести? Будет ли он жить на нашем острове Мурано и лить стекло, как я? И если да, то кто станет его заказчиками?

Иногда человек задается странными вопросами, на которые он никогда не получит ответ.

Тот запрос, на образцы цветного витражного стекла, поступивший ко мне в начале шестидесятых, был из мест, о которых раньше мне не приходилось слышать, но пределы мира изменчивы, и человек всегда должен стараться находить новых покупателей для своего товара. Будь благословен наш блистательный город, жители которого, добрые христиане, никогда не отказывали себе в возможности торговать с людьми иной веры.

Мастерская Джузеппе Амайя всегда была известна высочайшем качеством продукции и точностью в сроках выполнения заказов, как для внутреннего так и для внешних рынков. Конечно, получение выгодного заказа было делом не случайным, хоть по-моему скромному разумению, моя мастерская и лучшая в Венеции Блистательной, но она не единственная на нашем острове. Я предусмотрительно пообещал своему кузену, служащему торгового дома, весьма щедрые комиссионные. И это справедливо, сложно изготовить стекло для витражей, но и покупателя найти не просто, а покупателю этому товар следует еще и доставить. Во время войн и междоусобиц сделать это ой как не просто. Торговля это тоже искусство. С начала мои доблестные соплеменники доставят груз морским путем, под защитой наших боевых галер, до владений великого султана Мустафы 3 - го, а там уже, наши местные партнеры повезут стекло дальше, через горы, в глубь материка. Путь не короток, но и не так долог, как может показаться, письмо из Венеции, скажем, до города Нюрнберга доходит дня за четыре, а до города, на самом краю Ойкумены, под названием Шеки всего за три месяца, скорость наших передвижений не может не вызывать восхищения, а у меня и легкую толику грусти.

Мечта человека из – за своей несбыточности, не перестает быть менее желанной. Всю свою жизнь, с самого детства, я мечтал о путешествиях. Дальними странствиями проникнут сам воздух в моем городе, но не для таких как я.

Древний запрет, хранителям секретов ремесла, мастерам покидать Венецию можно при желании, трактовать, как проявление властями уважения к моей профессии, но от этого не становится легче.

За все время существования нашего города известно о двух случаях, когда мастера стекла, без разрешения Тайного совета пустились в странствия.

Оба закончились в течение одного года. Первый мастер был заколот кинжалом в Генуе, убийцу, естественно, не нашли, а второй незадачливый путешественник, добравшийся до Неаполя, скоропостижно скончался, отведав пирожных, следствие даже не установило сам факт отравления. Данные подробности не являются секретом В назидание другим Тайный совет не считает нужным скрывать свои методы. Нам, посвященным в секреты мастерства, запрещено покидать пределы нашего города. Таков закон, а законы следует соблюдать.

Мешади – бей о том, что нельзя случайно продать, но можно случайно купить.

Я списался с нужными людьми, дело оказалось не простым, но меньше чем через год, Аббас - Кули, получил требуемые образцы стекол. Стекла и вправду были необычайно хороши.

Меня смущала цена, хоть я и понимал, что купец, доставивший товар, получил его не из первых и даже не из вторых рук, но все же для казны такой расход был бы чрезмерен. Собственно деньги не составляли большую часть податей, которые Гусейн – хан собирал в своих землях, часто люди вносили в казну, в счет требуемого налога, скот, съестные припасы, выделанную овчину и, в числе многого прочего, производимые в наших владениях шелковые ткани. Люди знающие утверждают, что шелк такого качества, как наш, можно найти только в Китае.

В торговле, часто, одна сделка влечет за собой другую. Я предложил обменять стекло на товар, который он, купец, впоследствии сможет перепродать с выгодой для себя. Конечно, как для всякого коммерсанта, деньги были бы для него предпочтительней, но я твердо стоял на своем.

Не сразу, ну нам удалось прийти к соглашению, относительно того, как соотносится вес и качество шекинского шелка к качеству и количеству венецианского стекла. Если представить зримо, то выходило по три женских платка тончайшей выделки за стекольную пластину величиной с ладонь и толщиной с верблюжью нить.

Обсуждение окончательной цены требует от продавца и покупателя неспешности и обстоятельности, только так они могут не остаться в накладе и получить удовольствие от приятной беседы. В конце нашего разговора, мой новый знакомый не упустил случая, сделать мне еще одно небольшое предложение.

Купец уверял, что данный товар, в настоящее время упакованный в сундуке особого вида, достался ему в счет давнего безнадежного долга, и только по этой причине он, купец, несмотря на очевидную ценность товара, может уступить его с большой скидкой, если, конечно, найдет знатного и богатого покупателя.

Хитрец не упомянул, что в наших краях на подобные вещи просто не может быть спроса. Возможность сделки лукавый негоциант напрямую связывал со мной. Это были нерукописные книги с замечательными гравюрами. Язык их был мне знаком. Подумав, я решил показать вещи своему господину.

Керим о языке, на котором не с кем поговорить.

Отец всегда учил меня распознавать лесть, что вовсе не сложно в том случае, когда лесть перманентна и является частью традиции и этикета, труднее, когда объективные суждения о твоих способностях приятны для твоего слуха. Мешади уверяет, что у меня потрясающие способности к языкам, и я ему верю. Кроме меня в нашем городе, никто не знает тот язык, который заставляют зубрить меня, он называется латынью. Мы занимаемся уже год, каждое утро мы садимся за книгу, и я начинаю читать. Книги вместилище мудрости мы чтим их.

В книге, которую читаю я описывается история народов и царств, существовавших очень давно и уже исчезнувших, она так и называется

- «Истории». Написал ее автор по имени Геродот, он умер очень давно. Книга эта не менее увлекательна, чем сказки, которые мне рассказывает моя тетя Бегим.

Мой учитель утверждает, что знание латыни помогает в изучении других языков, далекого и неведомого мне мира.

Сказка о художнике и зеркалах.

Кто – то был кого – то не было, жил на свете художник по имени Яхья.

Мог он нарисовать любое животное и зверя, какие заказчику по душе ,

леопарда вцепившегося в лань, буйвола, который сочной травой лакомится, сокола в небе, зайца или тушкана какого выслеживающего, лошадей, скачущих по каким –то своим лошадиным надобностям,

цветы разные, произрастающие и выдуманные. Рисовал он с мастерством и умением необычайным. Но больше всего мастер Яхья любил лица изображать, и получалось у него это лучше всего. Рисовал он на стенах караван сараев, в домах людей зажиточных и к искусству душевно расположенных, бывало в мечетях, но там только цветы и узоры изображать дозволялось. Ремесло его было востребовано и без работы Яхья не сидел. На одном месте он не засиживался, но не потому что была у него к странствиям и переездам тяга, а в силу причины, которую можно было бы назвать, непреодолимой.

Причиной той были женщины, правильнее было бы сказать не сами женщины, а излишняя мнительность мужчин, и не всех мужчин, а недоброжелателей и завистников.

Как то так все время выходило, по мимо его воли, что в нарисованных мастером Яхья ликах гурий, пери и прочих сказочных персонажей женского пола всегда была схожесть с женщинами вполне реальными и благополучно здравствующими. И всегда находились мерзавцы, которые указывали на подобное сходство.

К примеру нарисует Яхья по заказу преуспевающего хозяина караван сарая сказочную воительницу Нушу – пери, сидящую у водопада и любующуюся цветением лилий, хорошо нарисует с душой... И вроде все довольны, и сам заказчик, и посетители любуются в восхищении. А глядь, поползли слухи, вроде очень эта самая Нуша – пери, которая только в народных сказках и существует, напоминает уважаемую Матанат – ханум, добродетельную супругу начальника городской стражи.

Изобразит он славящуюся своим умением читать и писать Зулейху – прекрасную, которая язык зверей и птиц понимала за ее повседневным занятием, как она львам и тиграм стихотворные газели свои, хорошо поставленным голосом декламирует. И сразу на тебе – опознана, как любимая жена главного сборщика налогов по округу.

Нарисует пери великодушную, которая советы давала отважному витязю Агабала, и ведь вообще не человек, а мифологическое существо – на второй день припрется со своими претензиями и тесаком глава цеха мясников.

И ведь неясно откуда бралась такая уверенность, ведь вышеупомянутые уважаемые матроны никому из посторонних своих лиц не показывали, только родственникам и близким друзьям дома.

Доказательств соитий не было, а могли ли быть, не скажу, художник Яхья скрытен был.

Бывал беззащитный художник бит нещадно, а бывало и получал удар кинжалом. Сам он малый не промах был и вполне на удар ответить мог, а в рукаве его всегда кинжал – матушкя припрятан был, да и Бог художника хранил, но приходилось переезжать с места на место. Сколько не давал Яхья себе зарока не рисовать женщин, ни сказочных ни реальных, не мог он это зарок выдержать. Уж очень заказчики упрашивали, в тех краях в то время женские образы в моду вошли, да по – правде сказать и сам на женскую красоту падок был.

Оставим художника Яхья на очередной дороге, которую ему Господь уготовил, тем более, что странствовать ему осталось недолго.

Гусейн – хан о том, что он пожелал увидеть на росписях своего дворца.

Хотел я, чтобы искусные живописцы нарисовали, как мой дед Челяби – хан говорил с Надыр – шахом, царем царей, властителем империи простирающейся до самого моря – океана. Историю эту рассказывал мне, безвременно ушедший в лучший мир, мой дядя Агакиши.

Восседал в тот день Надыр – шах на павлиньем троне, который добыл себе в индийском походе. После того, как победил Надыр – шах в битве за город Дели, принес ему побежденный султан Индии свою корону. Улыбнулся Надыр – шах и сказал великодушно : «Корона эта моя по праву, но оставлю я ее тебе». Корону отдал, а трон того султана забрал себе. Павлиньем трон назывался, потому как сделан был в форме раскрытого павлиньего хвоста, изготовлен был из чистого золота и покрыт сплошь камня драгоценными. В три человеческих роста спинка трона была, и широк он был, чтобы сидеть на нем развалясь можно было. Восемь волов запрягли в ту повозку, с шестью колесами в четыре локтя каждое, на которой трон этот из индийского похода везли, тяжела была поклажа.

Вот на том самом троне и восседал Надыр – шах, когда предстал перед ним мой дед Челяби – хан. Не было в тот день на Челяби - хане ни доспехов его серебряных с чудищем на нагруднике, с мордой льва и хвостом, змеем живым извивающимся.

Не было мечей его толедской стали, большого для правой руки, а малого для левой.

Не было папахи из шкурки не родившегося ягненка, который только через две недели белый свет увидать должен был.

Удавка была на Челяби – хане, петля на шее, а конец в руках царского палача.

И ведь верно служил Челяби – хан властителю империи, и в походы ходил в дальние земли за повелителя своего, и ни единожды ранен был, и земли отведенные ему содержал в законе и послушании, и подати и налоги, что требовалось для содержания армии и прочих государственных нужд и шахских капризов, сполна и вовремя доставлял. А вот ведь, в немилость впал. На веке Надыра – шаха висела жизнь Челяби – хана, мигнет шах, палачу своему, и справно шнурок на шее затянется. Палач тот господина своего и без слов понимать приучен был.

Триста вельмож стояли вокруг в полной тишине, дышать не смея, ждали, когда моргнет. Ликовал стоящий среди них подлый и двуличный Наджаф – наместник, стараниями которого и попал дед мой в опалу.

И тут Челяби – хан заговорил, и не был то голос человека, который смерти боится, спокоен и уверен в себе был Челяби – хан. Не стало ни удавки на шее, ни савана, в который его уже обрядили перед тем как на расправу вести. Говорил о том, что жизнь быстротечна и убить его не сложно, но должен предостеречь он своего суверена от людей, которые на него, Челяби – хана, напраслину возвели. К каждому мудрому повелению шаха, его корыстный наместник Наджаф прибавляет два своих, ему от того прибыток, а подданным шахским убыток и обнищание. Подданные принадлежат Надыр – шаху, и он Челяби – хан, верный слуга его, не может и не должен допускать, что бы именем царя вершилась неправедность.

Кто был Челяби? Сколько ханств таких, как наше могло вместиться в пределах империи Надыр шаха? Не счесть. А говорил как равный с равным, и было в этом ощущение его правоты, а значит и силы.

Убедил он повелителя. Не бывало еще такого в мире, где все перед взглядом Надыр - шаха трепетом отзывалось.

Мешади – бей о проницательности Надыр – хана и о славных деяниях, изображение которых не вполне уместно.

В юном возрасте, в первый год, когда я был взят в канцелярию двора на должность писца, я имел честь стать очевидцем, той беседы о которой упоминал Гусейн – хан. Могу подтвердить, что ни до, ни после Гаджи Челяби – хана, никто из оставшихся в живых, не позволял себе подобной вольности с этим весьма не простым в общении историческим персонажем. Случай тот вызвал множество пересудов и разговоров и принес Гаджи Челяби – хану определенную известность и популярность. Не могу не упомянуть, что по слухам, вечером того же дня, когда произошедшее имело место, у Надыр – шаха возникли сомнения в обоснованности проявленного им гуманизма.

- Если этот шекинец Челяби осмеливается перечить мне с петлей на шее, то что он может выкинуть, когда удавка моя его не душит? - ни к кому не обращаясь, спросил грозный правитель. Нельзя не отдать должное прозорливости этого замечания.

Вскоре, по возвращению домой в Шеки, Гаджи Челяби – хан поставил окончательную точку в своих политических и финансовых разногласиях с шахским наместником Наджафом, сделал он это, посредством нанесения своему оппоненту трех или четырех ударов кинжалом в различные, необходимые для жизнедеятельности организма, части тела.

В том же году, не мешкая, Гаджи Челяби – хан провел в своем царстве налоговую реформу, оптимизировав выплаты в казну метрополии, попросту говоря, он перестал выплачивать их вовсе. Для того, что бы убедить Надыр – шаха в разумности и необратимости данного нововведения, он на голову разбил его армию в битве у крепости «Придешь – получишь».

В разговоре с Гусейн – ханом, я выразил свое скромное мнение о том, что битва эта, есть деяние, более приличествует для увековечения на росписи дворцового зала. Вслух же о том, что изображение основателя династии с удавкой на шее, при дознании о недоимке имперского налога, может и поучительно для потомков, потому как налоги платить надо, но было бы несколько непочтительно по отношению к этому достойному во всех смыслах историческому деятелю, я не сказал. А битва та, славная была, без дураков.

Гусейн – хан о том, что он приказал изобразить на стенах дворца после раздумий.

Напиши мне славную битву деда моего Гаджи Челяби - хана. Напиши, как великая армия окружила нашу крепость, и повел Надыр - шах осаду по всем правилам воинского знания и искусства. И как растерян был враг, когда защитники ее не стали выжидать за крепостными стенами, а вышли из ворот и вступили в неравный бой с неприятелем. Напиши воинов отважных, и десятников с флажками разноцветными, на каждую сотню свой, и самих сотников опытных и бывалых, а тысячников в нашем войске не было. Напиши рядом с моим дедом Челяби моего отца Хусейн – ага. Нарисуй его боевой значок на шесте, с которым вел он в атаку своих верных нукеров. Нарисуй в руке его отрубленную голову тысячника шахского, голова та в тот день дело и решила, дрогнул враг, когда увидел что самый искусный воин Надыр - шаха повержен в бою. Я не помню лица своего отца, мал был, когда его лишился, но говорят что я на него похож.

А еще повелел я написать сцену охоты, как отважные люди гонят диких зверей. Напиши моего любимого дядю Агакиши за этой забавой. Напиши его по моей памяти, я тебе о нем расскажу. Как управлялся он рогатиной, с которой на медведя ходил, как на скаку тетиву лука натягивал и стрелой своей оленя настигал, как накидывал на мчащуюся лань аркан свой, и не было ему равных в лихости и удали. Я хотел сказать, напиши как нелюдь убил Агакиши из – за своей алчности и продажности, но не сказал. Пусть на росписи моего дворца дядя в счастье и довольстве пребывает, а с убийцей его я еще поквитаюсь.

Продолжение сказки о художнике Яхья и зеркалах

А художников в тех местах никогда не водилось, не было такой традиции да и надобность в них отсутствовала.

Шел шел художник Яхья по дороге и пришел в один город. Решил он разузнать не нужен ли кому живописец, а художников в тех краях никогда не водилось, не было такой традиции, и надобность в них отсутствовала. Сколько не справлялся Яхья о работе, никто интереса не проявлял.

Но тут ему, можно сказать, с работой свезло. Понадобился все же художник, и не кому – нибудь, а самому главному тамошному везиру.

Ну обо всем по порядку.

Кто – то был, кого – то не было. Жил в том городе царь, и пожелал тот царь иметь портрет своей красавицы сестры, вызвал он своего визиря и поручил ему найти художника, который тот заказ исполнит, а после, за то, что он лицо царской сестры увидал, повелел он визирю того художника ослепить. Ситуация противоречивая, но в те времена у людей свои представления о приличиях и рамках дозволенного существовали. Но надо сказать, что визирь тот был человеком утонченным, искусство ценил и в живописи разбирался. Потому выкалывать глаза художнику он не хотел, противоречило это его натуре знатока живописи, музыки и поэзии, а отказаться не мог, по причине карьерных соображений и собственной безопасности, ведь царь и осерчать мог. Пошел он к себе домой, сел грустный на ковер и стал есть финики, потому что никаких других яств организм его в тот день не принимал, по причине глубокого душевного расстройства и печали. То есть не то, что благородного визиря выкалывание глаз особо смущало, зрения он за свою жизнь многих лишил, но то другая публика была. Ослеплять ему приходилось злодеев всяких, душегубов, отравителей, предателей да изменников и прочих коллег по непростому ремеслу царедворца, а вот художника ни разу.

Кушал он кушал свои финики и пришла ему в голову идея.

- Да буду пылью я у копыт твоего коня, о многомудрый, - сказал он на следующее утро во время плановой аудиенции. - Художника я раздобыл, но таких художников на свете немного, обидно будет мне, если после портрета твоей блистательной сестры, красота которой затмевает солнце и прочие небесные светила, он не сумеет нарисовать тебя во всей блеске твоей славы и удали. Разрывается мое сердце от печали и тревоги, что потомки не сумеют лицезреть твой образ, сохраненный для истории, как пример великого политического деятеля эпохи.

- Грусть твою разделяю, но не печалься, мы найдем еще одного живописца.

- С радостью и готовностью, - воскликнул визирь - но художники народ ушлый и если прознают о наших порядках, не заманить их уже в твои края ни за какие коврижки. Зачем выкалывать глаза, если они твоей сестры никогда не увидят?

- Действительно незачем, - снисходительно согласился владыка.

- Пусть он нарисует портрет, не видя изображаемого объекта.

- Справиться ли? – с сомнением спросил государь в раздумье

- Справиться, если позволим ему увидеть лишь отблеск красоты твоей сестры, очень далекий отблеск, - уточнил хитроумный покровитель живописи.

Заручившись согласием своего повелителя, он сговорился с Яхья и они приступили к работе. Не обманул визирь своего повелителя, да и умысла такого не имел, обманывать, хотел он просто живописцу глаза сохранить. Ни разу этот бродяга на лицо царской сестры не взглянул, иначе ослепила бы его ее красота, да не в возвышенно - поэтическом, а в всамделишном смысле. Посадили красавицу разодетую в одной комнате, а живописца в другой, спиной к друг другу для пущей уверенности в целомудренности происходящего процесса, и сказали художнику, ну рисуй. А что бы составил он представление об объекте изображаемом, выставили они зеркала, да не одно, а несколько под определенным углом одно к другому. В одно красавица собой любуется, другое с того картинку на третье отображает, ну а уж в четвертое Яхья искоса поглядывает, да и то с опаской. Но все обошлось. Да не просто обошлось, а кончилась грандиозным успехом.

Увидел тот портрет царь громадного города на берегу моря и сразу же в портрет влюбился, посватался ,женился он на ней и жили они долго и счастливо. Брату ее, местному царю, отдал он в приданное один из городов своих, ну и конечно визиру почет, уважение и дальнейший непрерываемый рост по карьерной лестнице. Художник же остался жить при царском дворе и нарисовал еще многих политических деятелей и исторических персонажей. Но женщин c той поры рисовал он с неохотой.

Керим о замужестве любимой тетки и семейных неурядицах.

Тетка моя, юная Бегим – ханум стала невестой. Больше года сваты уговаривались, и вот, наконец, пришли к согласию. Мешади приложил много сил, чтобы этот брачный союз состоялся, и очень доволен, что все, наконец, сошлось. Он объяснил мне, что брак этот очень выгоден для моего отца и для всех нас. Станет юная красавица Бегим – ханум, сестра Гусейн – хана, супругой Фатали – хана, правителя многих земель и города Дербента.

Мешади рассказывал мне, что город этот стоит на берегу моря и обнесен громадной стеной, шириной в арбу, запряженную двумя волами, а длина ее такова, что путник не может обойти и за целый день.

Вчера прибыли оттуда послы от Фатали – хана, привезли подарки за сестру мою Бегим – ханум. Через три дня улицы города выложат коврами по которым свадебный караван отправиться в Дербент, где станет она женой правителя. Мне ее будет не хватать, кроме отца, она единственно родной для меня человек. А пока идет пир, возле великих платанов, перед новым дворцом выставлено угощение для всех жителей города. С жаровней раскаленных раздают всем пришедшим еду по вкусу, здесь тебе и плов из хивинского риса, и хинкал с кукурузным тестом, и внутренности бараньи, требуха да кишки шкварчащие, в тандырный лаваш свернутые. Всего и не перечесть.

А в самом дворце отец мой принимает послов Фатали – хана. Дворец еще не достроен, и витражи не все на местах своих установлены, и росписи только начаты, но все равно красиво, и для пира дворец вполне дворец пригоден.

Весь род Челяби - хана, прадеда моего, на праздник съехался, сын его почтенный Абдал - Кадир, дядя отца моего, и три моих старших брата Мухаммад – Хасан, Салим и Фатали.

Каждый привел отряд по тридцать всадников, будут сопровождать они караван свадебный до пределов царства нашего. Отряды эти отец в город не пустил, встали они четырьмя лагерями у крепостных стен, лишь по три нукера с каждого войска на пир допустили.

Родственники ли они мне, по правде? Люди они для меня не близкие, кто я для них сын побочной жены моего отца. Лишь один Фатали - бек меня по голове погладил и монету подарил, а остальные и на смотрели вовсе в мою сторону. Смотрели на дворец они, на витражи и росписи, с восторгом смотрели, и восхищение свое на словах выражали, но и зависть свою скрыть не могли. А еще было в людях этих недоумение, зачем это все? Старший брат, Мухаммад – Хасан, даже пошутил, сказал что почтенный дядя его, Абдал - Кадир, к мастерству архитекторов не восприимчив, потому как понимает, никакой возможности умыкнуть витражи и росписи у него нет. Сказал, что владеть этим только царь может, а царем любезному родственнику никогда не бывать, так что и завидовать тут нечему. Смех заразительный у Мухаммад – Хасана, все его шутке засмеялись, а Аблал – Кадир волком на него посмотрел. Прав был мой отец, когда обмолвился о том, что с родственниками надо ухо востро держать.

АББАС КУЛИ о смыслах в архитектуре и повадках архитекторов.

Как построить дворец, которого не было еще у людей? Есть два пути – первый, путь лукавства, построить дворец и убедить заказчика в его исключительности, второй путь правды – построить так, как никто не строил до того. В первом случае нужно красноречие и сторонники среди царедворцев, во втором участие Бога.

Казна не богата и размеры дворца не велики, строго говоря, строю я не дворец, правильнее это назвать залом приемов для знатных гостей, а не постоянной резиденцией правителя.

Каким бы величественным и дорогим не было бы возводимое мастером здание, оно должно нести в себе некое послание. Здание, как слепок с космоса, реплика вселенной, отражение мира, в котором оно создано.

Мысль моя была такова, важен не размер помещения, а то как оно видится человеку. Если уж я ограничен в финансировании, то следует применить некий механизм или архитектурный прием, который придаст постройки нечто действительно уникальное и визуально увеличит его помещения.

Не я изобрел эту технологию, у местных мастеров узнал это странное слово - шебеке. В пределах Великой порты нечто подобное делают из камня, мушарабия называется, а в землях германцев из металла. Сам я не видел, но мне знакомы гравюры с весьма подробным изображением больших витражей. Здесь же, мастера делают нечто подобное из дуба или чинары, предварительно высушив и обработав дерево особым способом. Нельзя не отдать должное изысканности создаваемых ими орнаментов, эти узорчатые рамы позволяют солнечному свету проникать в жилище и спасают от холода. Стекла же, которые они иногда используют, у них невысокого качества, мутные. Я представил себе, что было бы, если стекла были цветными. Очевидно, что они придали бы залам дворца дополнительный объем, а росписи стен смотрелись бы по – другому.

Можно ли создать дворец из света? Можно, если его строит настоящий мастер. А я Аббас Кули – настоящий мастер, ну об этом я уже упоминал. Вопрос был в том, где взять такое количество разноцветного стекла. В свою скромную заслугу, я могу поставить не только то, что я это придумал, но и то, что я раздобыл эти стекла. Ведь замысел, даже самый талантливый не всегда получает зримое воплощение. Я поделился со своими соображениями не с государем, нет, я не настолько наивен, чтобы говорить с государем, не заручившись предварительно поддержкой приближенных. Я посвятил в свой план досточтимого визира Мешади – бея, и в ученой беседе убедил его в разумности моего замысла. Разумеется я не преминул упомянуть, что количество требуемого материала, весьма дорогостоящего, будет определенно в соответствии с его пожеланиями.

Я, мастер Аббас Кули знаю, как говорить с людьми власти.

О том, чем кончилась история мастера Уста и волшебной решетки.

Вскоре весть о чудесной решетке с разноцветными стеклами разнеслась по округе, и стали к мастеру Уста приходить люди поглядеть на это чудо. Дивились они увиденному, а были и те, кто мастеру за нее немалые деньги сулили. Но мастер Уста, конечно, предложения подобные отклонял, за решетку уже сполна заплачено за было, да и если бы и мог не продал бы, потому как сам на нее постоянно любовался.

А заказчик все не появлялся, уже без малого год прошел, а его все не было. И появилась надежда у мастера Уста, что человек этот никогда за своим шебеке не придет, мало ли что в дороге случится может, и не придется это шебеке отдавать. Мысли не добрые были, стыдные, но уж очень хотел мастер, чтобы сгинул этот человек навсегда, а шебеке с разноцветными стеклами у него осталось. А человек тот взял и не сгинул, пришел. Однажды зимним снежным днем постучался он в дверь мастера Уста. На этот раз незнакомец был без коня.

Долго рассматривал незнакомец шебеке, и сквозь свет свечи глядел и на солнечный свет выставлял, придирчив был, но в конце остался увиденным доволен и мастера сердечно за работу поблагодарил. После спрятал он шебеке в мешок и ремнями крепко накрепко перевязал, и стало сразу в доме мастера Уста безрадостно и уныло, пропал волшебный свет, что от стекол исходил. Очень стало мастеру грустно на душе, но законам гостеприимства он следовать не перестал и принялся готовить ужин. Во время ужина завел стал мастер Уста выпытывать у гостя, где можно еще такие чудесные стекла раздобыть, но ответа на свой вопрос он не получил, то ли путник сам не знал, то ли говорить не хотел. Тогда, улучшив подходящий момент, предложил, мастер Уста выкупить шебеке, но незнакомец вежливо, но твердо не согласился.

И тут Уста точно понял, что завтра незнакомец уйдет и никогда он больше этих волшебных стекол не увидит, и мир навсегда останется для него без чудного света, который год скрашивал его дом и неузнаваемо изменял окружающее.

Легли они спать, незнакомец сразу заснул, а мастер Уста лежал и заснуть не мог. Появилась у него конкретная, простая и нетрудная в осуществлении идея, убить незнакомца и оставить шебеке себе. Сделать это не трудно было, и кинжал с клинком острым у мастера был и всякие другие подручные средства в плотницком ремесле надобные, но для убийства вполне годные в доме имелись.

Спал человек крепко, дыхание его было ровным, но это было дыхание гостя. Как можно в своем доме гостя убить? С этой светлой мыслью Уста и заснул.

Наутро, перед тем как отправиться в путь, незнакомец расспросил какой дорогой ему лучше идти, попрощался и вскоре скрылся из вида.

И остался мастер Уста один и опять его стали одолевать мысли о том, как шебеке вернуть, подумал он, в доме гостя убить грех большой, а на путника напасть тоже грех, но не такой. Собрался он быстро, схватил своё ружье, из которого без промаха бил и бросился в до гонку.

Дорогу человеку он одну указал, по руслу реки, а была еще вторая тропа, по горному хребту, вот по ней то мастер Уста и побежал. И вскоре увидел вдалеке фигурку путника.

Не мешкая, свернул заряд с порохом, забил его шомполом в ружейный ствол, опустил вслед пулю, выбил кремнем огонек, запалил фитиль и стал ждать. Все ближе и ближе путник, прицелился Уста, как на ладони человек виден, для выстрела в самый раз.

Не стал стрелять мастер Уста. Скрылся из виду путник.

Подумал в ту минуту Уста, кто из – за красоты, какой бы она распрекрасной не была, в праве человека жизни лишать? С этой философской мыслью и отправился он в обратный путь домой. А в это время, враз, метель началась, снег так сыпал, что дороги разобрать нельзя было, в горах такое случается. С трудом, но добрался мастер Уста до своего дома. Открыл он дверь, а тут раз, в доме незнакомец тот сидит, мастера дожидается, а рядом шебеке его стоит, перед свечой зажженной и светом своим волшебным происходящее освещает.

- Что же ты, мастер Уста, не убил меня пока я спал? – спросил человек.

Ничего Уста не ответил.

- Что же ты, не убил меня, когда я по дороге шел? – спросил незнакомец.

И тут мастер Уста смолчал.

- Может недостаточно хорошо твое шебеке, если из – за него ты человека жизни лишить не смог?

- Работу я сделал как надо, убивать тебя или нет дело моё, а ты - иблис, бери своё и уходи, я тебя не боюсь - сказал мастер Уста.

- С чего это, ты вдруг решил, что я иблис?

- Только иблис человека так искушать может. А еще в прошлый раз я заметил, что копыта коня твоего следов на снегу не оставили.

Засмеялся незнакомец.

- Эх Уста, Уста, искушать человека не только иблис умеет, а на счет следов от копыт, может оно и так, а может снег их замел, пока ты спал. Работу свою ты хорошо сделал, с душой, а если у мастера душа есть, то и убить он не может, как бы не старался. Шебеке это я собой заберу, а свет волшебный от него в твоем доме останется, и со светом этим ты жить будешь и работу свою делать.

Вновь он спрятал шебеке в мешок, но на этот раз свет от волшебных стекол не пропал. Взял человек мешок и вышел за дверь. Очнулся мастер через мгновение, и минуты не прошло, бросился вслед за незнакомцем, а того уже и не видно нигде. И что интересно, следов на снегу опять не было, хоть снег уже идти перестал.

Мешади – бей о делах прошлого, имеющих отношение к настоящему.

Дворец Гусейн - хана, возведенный мастером Аббас - Кули, сделался дворцом царя ни тогда, когда мастер Аббас - Кули возвел стены, украсил залы росписями и вставил в оконные проемы витражи из разноцветных стекол, это был всего лишь дом, возведенный с умением и мастерством.

Дом этот сделался дворцом, когда те кто не признавал власти Гусейн – хана признали ее, а те кто не признали предстали перед его судом и были казнены, а тех кого нельзя было судить, были убиты без суда. Тогда дом этот наполнился сутью власти, и стал дворцом в истинном понимании этого слова.

На ступенях своего дворца стоял Гусей – хан и вершил суд над давним врагом своим арешским султаном Мелик - Али. Долго замышлял тот вассал недоброе против своего законного повелителя, а теперь схвачен и стоит закованный под великими платанами и отвечает за свои умыслы и злодеяния.

- Как хотел ты сделаться ханом Шеки вместо меня, разве предки твои не были нукерами у моей семьи? - спросил Гусейн-хан

- Разве плохо служили они тебе и твоим предкам?

- Не ты ли подговорил Мухаммад – хана, отца Пери - ханум убить ее мужа, моего дядю Агакиши?

- Зачем было подговаривать его, Агакиши сам задолжал приданное за жену, пусть ответит сам Мухаммад – хан.

- Мухаммад – хан уже год как мертв.

- Может ты и в этом хочешь меня обвинить?

- В этом никто тебя не обвиняет, - улыбнулся Гусейн –хан – Тебя обвиняют в другом. Не ты ли подослал убийц ко мне, один из которых был схвачен, и назвал дознавателю твое имя?

- Разве можно доверять твоему дознавателю, после встречи с ним у меня не осталось ни одного ногтя?

- Разве не ты просил Фатали – хана о помощи против меня?

- Тогда я не знал, что он станет твоим родственником, и не в праве ли я просить великого правителя, что бы он рассудил нас? Разве не довольно с тебя, что я покорен?

- Разве не был ты покорен, на словах, много раз? – это был риторический вопрос.

Предателя привязали к канатам и, перебросив их через ветви двух платанов, разорвали лошадьми на две части. Через куски разорванной плоти был виден Гусейн – хан, стоящий на фоне своего дворца.

Солнечный свет проникал через цветные стеклышки, которых было множество цветов и оттенков, от ярко желтого до темно фиолетового и, становившись волшебным, освещал залу дворца, покрытую рисунками, которые оживали в этом свету. А среди росписей, повествующих о деяниях его предков, сидел мальчик Керим и читал книгу на диковинном языке, который никому не был известен в этих краях, и книга эта была невероятно увлекательна.

Странное дело, вокруг дворца было варварство, а здесь, на нескольких десятках квадратных локтей, его, варварства, не было.

Как такое возможно? Нужен художник, деньги, ну и политическая воля, разумеется.

Может подобное и делает человека получившего власть истинным государем. Таков Гусейн – хан. Будут ли таковыми его потомки?

Не знаю, мой путь близится к концу.

Гусейн – хан о поэтической мудрости и пользе образования.

Да будет благословенна любимая сестра моя, добродетельная Бегим.

Мы сговорились с названным братом моим Фатали – ханом, по весне его отряды выйдут из Дербента и направятся к Ширвану, там я и буду ждать его со своим войском. С Божьей помощью, я верну себе этот город. В последнем своем письме мой могущественный союзник, Фатали – хан, прислал мне написанное им стихотворение. Как много в одном человеке, и славный воин и великий поэт.

Какая тоска. Даже совестно ее выражать.
Да и как ее выразить? Не найдешь слов.
Успокоение душе даёт лишь чистый ветерок,
Пропитанный утренним ароматом гиацинт,
Но поэзия теперь не в почёте, не всякий ее понимает.

Мешади ушел в иной мир, я похоронил своего старика. Теперь я иногда сам кормлю его голубей, красивые создания, без него, впрочем, бесполезные. Славный был бы советчик для моих сыновей, хотя они не привыкли слушать кого – то, такой нрав, это у нас семейное. Я приказал трем своим старшим сыновьям готовится к войне и отправил младшего сына Керима на учебу в дальние края. Это был последний совет Мешади, и он горячо благодарил меня, когда я пообещал этому совету последовать. Мешади был привязан к своему воспитаннику, он списался с учеными людьми в университете Каира и дал рекомендательные письма для Керима Странный мальчик, мое решение об отъезде его не сильно опечалило, скорее обрадовало, образованность меняет человека. Прав был Мешади, пребывание на чужбине пойдет сыну моему на пользу.

4

Джузеппе Амайо о событиях, которые могут навредить бизнесу, а могут пойти ему на пользу.

Последний раз посредник далекого заказчика или его потомка, точно не скажу, появился когда я уже был стар, практически мертв. Это была уже пятая партия из тех стекол для витражных работ, которую мы изготовили. В среднем выходила, одна поставка в пять лет, заказ не большой, но и не мелкий. Я так хорошо помню те стекла, потому что на следующий день, после их отправки, впервые за всю мою жизнь, работы стекольных мастерских нашего острова были приостановлены. Утром, того дня печали и скорби, мы услышали канонаду пушек, это батареи армии Наполеона обстреливали площадь, ту где позже построили вокзал. Впрочем, бомбардировка была не сильной и не принесла городу особых разрушений, спасибо снисходительности императора, ведь мы и так не могли оказать достойного сопротивления.

Кончилась Венеция Блистательная, возник департамент, одна из многих территориальных единиц другой великой, и еще юной, империи. И не к кому стало обратиться, мессир дож, потому что последний 57 – й дож Венеции отбыл в тот день в неизвестном направлении на последней боевой галере, умершей империи. Сбылось древнее пророчество - когда двинутся кони святого Марка, погибнет Венеция Блистательная. По праву победителя, французы забрали наши бесценные скульптуры. Я не мог сдержать слез, когда наблюдал за тем, как величественные каменные животные были погружены на специально изготовленные подводы и двинулись в далекий путь на Париж.

Должен сказать, что описываемые события не повредили бизнесу нашей мастерской, она успешно продолжила работу и при императоре. Оборот лавки возрос.

Указом императора прежние законы о передвижении жителей были отменены, мне не пришлось этим воспользоваться.

Я получил возможность путешествовать, когда душа моя обрела возможность летать.

АББАС КУЛИ о достойном начале и завидном финале карьеры архитектора.

Много лет назад, после долгой войны, великий правитель Надир – шах, да покоится он с миром, повелел собрать курултай, на который было приказано явиться и пасть перед ним ниц в смирение и послушании всем людям власти и силы, всем наследным правителям земель и городов, тем кто получили власть от него и тем, кому власть дана была поверженными самим Надир - шахом, всем предводителям кочевых шаек степей и вольных горных общин, благородной крови и безродным людям длиной воли. Во все пределы империи были посланы гонцы с указаниями даты и места, куда и когда следовало прибыть всем им, чтобы принести на божественной книге священную клятву верности повелителю своему, в сладостном и едином признании его всевластия над миром. К этому самому оговоренному дню и на том указанном месте приказал Надир – шах возвести дворец. Срок был год, а место было в мугамской степи. Со всей страны собрали строителей эту стройку. Среди них были мой отец и я, шел мне двенадцатый год, тогда отец и начал учить меня ремеслу.

В безводной степи возник дворец, не дворец даже, а целый город, двенадцать тысяч построек возвели за год. Похоже это было на чудо.

Как давно это было, сейчас я уже старик. Разве это давно? Жизнь человека – мгновение.

Нет уже Надир – шаха, покорителя Индии, забылись клятвы и заверения, которые давали ему люди длинной воли, хранители власти и силы, в том дворце, на великом курултае, который жизнь миллионов людей изменил, чудно. И сам дворец исчез, даже руин не осталось.

И ведь все свое знание и умение вложили строители в ту постройку, шутка ли сам Надир – шах дворец этот возжелал, торопились. Из глины, навоза и соломы возвели тот дворец.

Я остался жить в Шеки, при ханском дворце. Постоянная служба по мне. Я не молод и больше не нуждаюсь в новых контрактах, мастер должен знать, когда следует остановиться. Дни поисков и скитаний позади. У меня три дочери, шесть внуков, пять внучек, в прошлом году родился правнук, в этом два. Дай Бог, доживу до того, что собьюсь со счета. Большинство в нашей семье промышляют изготовлением шебеке, спрос есть.

Больше всего я люблю дворцовый зал в полдень, когда солнце в зените и свет падает на росписи равномерно, хотя и в другие часы очарование зала присутствует. Я нашел заказ своей жизни, и выполнил его так, как надлежало это сделать, теперь, когда прошло столько лет, я могу сказать это себе со всей уверенностью.

В отличие от зодчих запада, имя мое будет забыто, анонимность уберегает человека от гордыни, хотя, положа руку на сердце, иногда грустно. Впрочем и имена царей частенько забываются, пусть же имя мастера сотрется, а история рассказанная дворцом Гусейн - хана останется для его потомков.

За эти годы в нашем городе сменилось три правителя, каждый был по своему милостив к несменному хранителю ханских покоев.

Нынешний, Салим – хан за трапезой всегда отводит мне третье место от своей правой руки, положение более чем завидное и почетное для человека моей должности. Он убежден в том, что созерцание красот дворца способствует пищеварению и препятствует возникновению похмелья. Основное увлечение государя кулинарные изыски и различные алкогольные напитки. Позволю высказать догадку, что последнее следствие трагических семейных неурядиц, в которых Салим–хану пришлось принимать посильное участие на протяжении последних нескольких лет. Временами излишние употребление вина позволяет ему отвлечься от горьких воспоминаний связанных с его приходом к власти.

Недавно Салим – хан сожрал голубей, любимцев покойного Мешади. Может и верно, птицы должны утолять голод, опять же гастрономическое разнообразие, но мне было грустно. Я не стал есть, хотя во время трапезы, и мне поднесли одну из птиц.

Письмо, в котором, среди прочего, корреспондент упоминает о преимуществах карабахских коней перед донскими скакунами.

Здравствуй, дорогой друг.

Печальную весть должен сообщить я в своем письме.

Произошедшее нельзя объяснить только врожденной жестокостью местного царька, коему по недальновидности была оставлена власть в отвоеванных нами землях. Возможно в том, что бы опираться на знать из местных в продвижении нашем и есть свои резоны, но зачастую это приводит к трагическим и непоправимым последствиям.

Мятежи на землях, полученных нами в следствие побед над Персией, случаются с регулярностью, достойной всяческого сожаления. Быстрота подавления подобного и неотвратимость наказания повинных в этом, и есть первейшая цель нашего здесь пребывания.

При усмирении волнений в одном из соседних княжеств под названием Карабах (черный сад в переводе), был убит хан этих земель Ибрагим. Случилось так, что вместе с предводителем мятежников погибла его жена.

Не берусь судить о том, была ли проявленная жестокость чрезмерной, но этот роковой случай имел трагические последствия для нашего небольшого отряда стоящего в городе Шеки. Убитая была родной сестрой местного хана Салима.

Как позднее показало подробное дознание, учиненное по приказу его превосходительства генерала Небольсина, из Карабаха в Шеки были послано два гонца. Первый из местных и привез хану Салиму весть о гибели его сестры. Второй же, из казаков, прибыл на три часа позже.

Карабахские скакуны превосходят наших в быстроте и выносливости, это и послужило причиной того, что случившееся явилось для нас полной неожиданностью.

Надо сказать, что Салим – хан, несмотря на предписание его магометанской веры воздерживаться от алкоголя, не дурак выпить. Во время обеда ему и было доставлено донесение об убийстве его сестры. Не знаю, что стало главной побудительной причиной, то ли вино, то ли зов крови, который у местных чрезвычайно силен, но хан впал в неистовство и со своими воинами перерезал всех находящихся в его крепости моих сослуживцев.

Только давнему своем увлечению этнографией обязан я сохранению жизни, в то время, когда множество моих товарищей было вероломно перебито. Со своим помощником, из местных жителей, я весь день осматривал местную достопримечательность, летнюю резиденцию хана. Этот небольшой дворец находится вне стен крепости, обстоятельство способствующее моему спасению. Ночью того же дня мне удалось раздобыть коня и добраться до нашего основного лагеря в десяти верстах от города.

P. S. Посылаю тебе один из своих блокнотов с зарисовками. В меру сил своих постарался запечатлеть изображенное на стенах ханского дворца. Росписи покрывающие это сооружение есть трогательная и не бесталанная попытка одного из предыдущих правителей увековечить для потомков плутовские проделки своих предков.

Надеюсь, тебя будет любопытно взглянуть, чтобы составить некое представление о туземном населении.

Следует заметить, что здешняя мода осталась неизменной, крой их азиатских одеяний не менялся уже лет сто. Тоже, надо сказать, касается и их вооружения, что существенно облегчает нам завоевание земель этих во имя цивилизирования народов их населяющих.

Керим о местах, где предпочтительно умирать человеку почтенному.

Хотя, со временем переселение в родные места и сделалось возможным, но дворянские привилегии мусульман благородной крови, за редкими исключениями, так и не были признаны. В родных краях я инкогнито, в городе меня никто не помнит, со времени моего отъезда прошло очень много времени, я успел прожить жизнь и сделаться стариком. Иногда, не часто, я узнаю кого – то из горожан и радуюсь этому как встрече с давнишним приятелем. Определенно я помню нынешнего хозяина плотницкой мастерской. Когда я видел его в последний раз ему было лет семь, сейчас у него правнуки. Мастерская всё та же, они делают шебеке, спрос велик. Их тут очень уважают, этих мастеров, может даже больше чем тех, для кого они создавали свои первые витражи.

Я купил для себя небольшой и вполне уютный дом недалеко от дворца, построенного моим отцом. Сам дворец пустует, особой надобности в нем нет, но губернская администрация поддерживает его в сохранности. К зданию приписан пехотинец, военный отставник, в обязанности которого входит поддерживать чистоту и порядок. За небольшую плату он позволяет мне заходить внутрь, и тогда во мне оживает давно утраченное и оттого еще более притягательное чувство родного дома.

Здесь больше знакомых для меня лиц чем там, за стенами дворца. Лица людей, отношения между которыми есть не череда семейных неурядиц и склок, родственной вражды и предательства, непонимания и гордыни, а звенья политической борьбы, разбираться в которой удел ученых архивариусов. Родственники мои, близкие и дальние, остались историческими персонажами на росписях царского дворца, который не перестает быть таковым даже после крушения царского дома.

Многое было изображено на стенах того дворца, и многое не было.

Был там мой прадед Челяби – хан и три его отважных сына Агакиши, Хусейн – ага и Абдал - Кадир.

Был там мой дед Хусейн – ага с отрубленной головой тысячника Надыр – шаха, поднятой им над полем битвы для устрашения врагов.

Был дядя моего отца Абдал - Кадир с шестом сотника и строками на боевом значке : «Сей благородный муж льву подобен».

И была на тех стенах любимая забава Агакиши – охота на диких зверей, отправившийся на которую, стал он сам жертвой подлых убийц.

Были три бестрашных брата моих Мухаммад – Хасан, Селим и Фатали идущих вместе с рогатинами и мечами на свирепого медведя.

Был там мой отец Гусейн –хан с соколом своим, без которого отправился он на чужбину по совету хитроумного Мешади.

Не было там суда над предателем и изменником Мелик - Али, которого казнили, разорвав ветвями царских платанов, что растут перед нашим дворцом.

Не было того, как проникли ночью в крепость, чтобы убить Гусейн –хана, четверо убийц. И того, как Безухий Али снес своей саблей головы двум из них, и хлынули потоки крови, и казалось мог спастись Гусейн –хан, но поскользнулся он в крови своих врагов, и кинжал родного дяди Абдал - Кадира настиг благородного государя.

И не было головы самого Абдал Кадира в руках брата моего Мухаммад – Хасана, который жестоко отомстил за отца нашего, Гусейн – хана.

Не было битвы самого Мухаммад - Хасана с войском брата своего Селима, и не было на той жестокой сечи искусного воина Фатали, потому что за месяц до того ослепил отважного Фатали брат его Селим.

На многие предательства и мерзости не хватило места для живописцев, и о многих подвигах и удалых делах не рассказано ими. Многое я помню, что – то прочел, о чем – то удалось разузнать. Я занимаюсь своим трудом

«История шекинских ханов» весьма неторопливо и обстоятельно.

Я выхлопотал себе длительную командировку от каирского университета, учебное заведение сэкономит на дорожных расходах своего профессора – богослова, у меня подорожная в один конец.

Человеку почтенному приличествует умирать или у себя на родине или в Мекке, но я не столь благочестив, чтобы выбрать второй вариант.

Я, Керим, сын Гусейн – хана, повелителя Шеки и Ширвана, да и Ширвана тоже, отец стал им перед смертью. Родился 1751 году умер в 183... Как – то так, вскоре, напишут на моей могиле, возможно на русском. Мешади был прав, знание латыни помогает в изучении языков, я знаю семь, но среди них нет русского. Смешно, но мне никогда на приходило в голову выучить этот язык.

5

Сказка о девушке Насте и цветных стеклах, через которые она свое счастье в далеких краях нашла.

В славном городе Ярославле, что стоит на брегах двух рек, одна из которых Волга, а другая Которосль, что значит которая слева, жила была советская девушка по имени Настя.

Родителей у Насти никогда не было, то есть, конечно, были, но Настенька их никогда не знала. Жила он с бабушкой, которая о ней заботилась и воспитывала. О родителях Настеньки бабушка много не рассказывала, говорила только, что они в длительной командировки на дальнем севере, и строго – настрого запрещала Настеньке о них с кем – либо разговаривать, ни в школе, ни еще где. Бабушка, вообще – то была очень пуглива, наверно от возраста. Когда бабушка выпивала, а такое случалось, она шепотом предавалась воспоминаниям, говорила, что прадедушка Настин был белогвардейским генералом, о чем тоже никому говорить не следовало. Настенька бабушку свою любила, но в рассказы ее не очень - то и верила. Если прадедушка генералом был, то должны же были фотокарточки его остаться, а фотокарточек в доме и не было никаких. Много чего человеку в летах, после рюмочки привидеться может. Бабушка еще божилась, на полном серьезе, что стекольная фабрика, та которая на улице Клары Цеткин, принадлежала когда – то Настеному дедушки, ее бабушки супругу покойному. Ну такого уж точно быть не могло, всем известно, как со всеми фабрикантами и их женами советская власть поступала, а бабушка вот она жива живехинька, для своих лет бодра и энергична, дай ей Бог здоровья.

Окончила Настенька школу и пошла учиться в техникум по специальности специалист по стекло производству. Потом, на радость бабушки, закончила с отличием техникум и пошла на фабрику работать инженером технологом.

Бабушку Настя очень любила и ухаживала за ней до конца ее жизни, а потом бабушка умерла и Настенька осталась совсем одна. Оставим на время Настеньку в ее горьком одиночестве.

Джангир о секретах мастерства и политической коньюктуре.

Говорят, что кто – то из моих предков, то ли пра – пра –пра дедушка, то ли тот кто был еще до него, построил ханский дворец, тот что стоит возле больших платанов. Может оно и так, но не уверен, в моей семье издавна ничем кроме как шебеке не занимались, и пра – дед и дед и отец, все они занимались этим ремеслом, семейная традиция.

Раньше было много мастеров, теперь, помимо меня, осталось еще трое специалистов. Молодые не очень то хотят учиться этому ремеслу, слишком муторно. Я тоже, поначалу, не хотел, мечтал поступать в мореходное училище, но отец не позволил, сказал, что его сын должен продолжить трудовую династию. В чем – то он был прав, традиции надо уважать.

Отец был человек уважаемый, он был награжден званием народный художник республики, его шебеке даже возили в Москву в кремль.

Он был первым из мастеров, кто внес нечто новое в традиционный орнамент наших шебеке, следуя лозунгу : «Национальное по форме – социалистическое по содержанию», отец создал панно «Серп и молот».

В настоящее время все мастера шебеке объединены в артель народного промысла «Красный октябрь» при комбинате народного творчества. Заказов у нас не мало, но больше на современную тематику, мне самому по душе изделия под старину, но такие нужны только реставраторам, с которыми мы иногда сотрудничаем. Обычно заказывают вещи с идеологическим уклоном. У меня, например, хорошо получается профиль Ленина, на Ленина спрос большой, всегда желающие найдутся. Раньше так Сталин ценился, отец мой много Сталиных сделал. А потом Сталин резко из моды вышел. У нас в мастерской много сталинских панно невостребованных остались, заказчики их забирать отказывались, даже если деньги уже уплачены вперед были.

Я их несколько лет, от греха, не трогал, вдруг опять все перемениться, а потом стал стекла из Сталиных вынимать и использовать их для Лениных. Не пропадать же добру. Стекла у нас в большом дефиците всегда были. куда – только мы не обращались, что бы нам поставки наладили, ничего не помогало. Начальство говорит, что такие стекла как нам надо, государство за валюту покупает, а валюты у Советской власти на все не хватает. Так что со стеклами в нашем деле, сколько себя помню, всегда перебои. Хотя, когда надо, на Ленина, к примеру, достают.

На заработок мне жаловаться грех, оплата сдельная, расчет по квадратному сантиметру, десять рублей – квадрат. Это дает повод для шуток, что один квадратный сантиметр моего труда приносит мне одного лелина, так у нас в краях называют десятирублевую банкноту с портретом вождя мирового пролетариата. Жаловаться грех. Да и со стеклами должно вскоре наладиться. Министерство культуры организовало конференцию мастеров народного творчества. Мне было поручено выступить и я, в своем выступлении, этот вопрос поднял, сказал, что без качественных стекол шебеке очень трудно делать, попросил рассмотреть вопрос и поддержать народных умельцев.

О девушке Насте и ее путешествии.

Никогда прежде Настенька из родного города не выезжала, а тут поехала она в командировку. Отправилась Настенька по делам службы на Кавказ. Нужда в тех далеких краях на продукцию ярославской фабрики была, и поручили молодому технологу комсомольцу разузнать что да как, каковы стекла требуемы, и по каким техническим гостам их изготавливать нужно. Добралась Настенька на поезде до Москвы, на ярославский вокзал поезд тот прибывал, а оттуда на другом поезде до города Баку доехала, с курского вокзала то поезд отходил. А уже из Баку приехала она на автобусе в город Шеки. Дорога не близкая, целую неделю Настенька добиралась. И сразу все ей в этом городе понравилось. Климат теплый, природа красивая, дома уютные и люди обходительные и приветливые. О деле по которому она приехала, Настенька не забывала. Дело то было в следующем, делали в тех краях мастера умелые из дерева и цветных стекол панно и витражи оконные. Древесина у них своя была, а стекла цветные им для изделий этих самых из дальних стран везли. Привозили не часто и не много, не хватало стекол. И очень мастера эти народные Настеньку просили с этими стеклами им пособить. В стекольном деле Настенька толк – то знала, диплом у нее с отличием был, да еще на фабрике опыта поднабралась.

Рассмотрела Настенька те стеклышки разноцветные и на глазок и через микроскоп, который предусмотрительно с собой привезла, подумала, подумала и зарок дала мастерам тем, что сделают требуемые стекла, цветов разных и качества нужного на ее ярославской фабрики имени двадцатилетия великой октябрьской социалистической революции.

Возликовали после слов таких мастера народного промысла и принялись наперебой Настеньку благодарить. Особенно душевно и сердечно благодарил ее молодой да искусный мастер по имени Джангир. И Настеньке парень этот тоже приглянулся, стали они часто общаться.

Позвал Джангир Настеньку на экскурсию в музей местный и показал самое большое шебеке в мире. Музей тот во дворце местного царя помещался, царя давно уже не было, а шебеке осталось, цело – целёхонько. От пола до потолка в большом зале дворцовым красовалось, а зал тот сплошь рисунками покрыт был. Рассказал ей гид знающий все подробно и обстоятельно о этом дворце. И когда построен был, да как.

И о битве, что на правой стене нарисована упомянул, и об охотниках, что на левой, пояснения дал. Рассказал о том, что сделано это шебеке из пяти тысяч стекол разноцветных, да так хитро, что без единого гвоздя обошлись. И об архитекторе не забыл сказать, который имя свое в хитром орнаменте зашифровал, а спустя много лет ученые люди орнамент тот изучили и имя его прознали – Аббас - Кули его звали.

Впечатлилась Настенька, хотя и слушала невнимательно, в пол уха.

Все мысли ее об окончании командировки были, об отъезде и близкой разлуке со славным мастером Джангиром. Что не будет она слышать его заразительного смеха и то как он ее по имени называет Настэнка.

Вскоре вернулась Настенька к себе домой в Ярославль, наладила на фабрике производство нужных для шебеке стекол, а с мастером Джангиром принялась переписываться. Каждую неделю, а иногда и чаще письмо из Ярославля в Шеки приходило, а из Шеки в Ярославль. А потом перестали письма приходить, потому как всякая надобность в них отпала.

Приехал мастер Джангир и забрал Настю с собой в Шеки, там и свадьбу сыграли.

Много лет прошло с тех пор, многое поменялось, а многое по прежнему осталось.

Настеньку стали звать на местный манер Наста – ханум, вся по хозяйству да по дому в хлопотах и приятных заботах. Семья – то большая, за внуками и правнуками пригляд нужен. Джангир – мюалим шебеке свои собирает, что глаз радуют, да молодых мастеров учит и наставления дает. Наградили его почетным званием народный художник республики. А когда республика свою независимость обрела, собрал он шебеке с ее гербом, никто до него такое шебеке не делал.

На пятидесятилетие своей свадьбы подарили им внуки путевку в Венецию, город такой в Италии, и купил там мастер Джангир своей Настеньке бусы из муранского стекла.

Джузеппе Амайя о счастливом финале.

Мой пра-пра- правнук, правилно было бы сказать один из моих потомков, мальчик Джузеппе, живет на острове Мурано, и когда он вырастет, то тоже начнет заниматься стеклом, как все в нашей семье. В настоящее время его родители устроили в нашей мастерской музей, и теперь любой турист, посещающий Венецию может за небольшую плату, два евро, прийти сюда и поглядеть, как изготавливливается разноцветная стеклянная посуда и статуэтки животных, коими знаменит наш остров. Идея туристских посещений как групповых так и индивидуальных была вполне коммерчески успешна, товара стало продаваться больше. Должен заметить, что хотя с того времени, когда я был жив и заправлял стекольным делом, прошло уже много лет, технология практически не изменилась, как и высочайшее качество продукции мастерской семьи Амайя.

В заключение хочу с радостью упомянуть о том, что священные кони нашего города, отобранные французами окупантами были возвращены на прежнее место. Когда будете в наших краях, полюбуйтесь на эти величественные скульптуры установленные на лоджии базилики Сан Марко.


К началу