на главную

Летний дождь

Как Буба королю маршрут изменил

ГУАТАВИТА

Зебра с белыми рыбками, или Бобо в ставке Гитлера

Тузик и народ

Фольклор

Мой прадед Соломон

Мой дядя Надыр

Родительский день

Телескоп

Тыко Вылка

Шебеке

 

Мурад ИБРАГИМБЕКОВ

Зебра с белыми рыбками, или
Бобо в ставке Гитлера

Всё началось ни с чего, так, на пустом месте. Точнее, на пустой стене, на той стене, которая в гостиной, справа от окна.
Хотя, нет, всё началось с того, что мой друг Алик с женой пришли к нам в гости. Мы сидели и ужинали. Я, Соня, Соня - это моя жена, и Алик с Саидой. Детей, у меня два сына четырёх и семи лет, не было дома. Накануне я дал согласие своей тёще, забрать их на дачу отдохнуть.
Хотя, если быть точным до конца, началось всё за неделю до того ужина.
В тот день я сидел дома один. Я люблю одиночество. Когда я один, мне лучше думается, стоит одному немного побыть, как сразу что-то в голову приходит, осеняет, можно сказать. В тот день Соня пошла в парикмахерскую делать прическу, маникюр и педикюр, она каждую неделю этим занимается, я не возражаю. Наоборот, убеждён, что наряду с воспитанием детей и ведением домашнего хозяйства забота о внешности первейшая обязанность примерной супруги. Так вот, она пошла в парикмахерскую, а я, оставшись в одиночестве, сидел в гостиной и зыркал на стенку, которая возле окна. Зыркал, зыркал и придумал замечательную штуку. Я всё хорошо обмозговал, но ничего не говорил, а на ужине, о котором идёт речь, я подробно рассказал о своём новом проекте. Как раз подвернулся хороший момент, разговор зашёл о предстоящем ремонте. Я забыл сказать, что мы с Соней собрались делать ремонт у себя в квартире, так вот, когда заговорили о предстоящем ремонте, и дамы сошлись на мнении, что сиреневый итальянский мрамор в ванной предпочтительней, чем серый испанский, я мягко вступил в беседу:
- А на этой стене, - сказал я, предвкушая, как это будет воспринято, - я нарисую зебру с белыми рыбками.
Вот в тот момент, когда я это произнес, всё и началось.
Я был уверен, что Соня, моя жена, близкий мне человек, не посторонний как-никак, обрадуется. Вовсе нет, она не обрадовалась, напротив, сделала вид, что не обратила на мои слова никакого внимания. Тогда я объяснил более подробно, что это будет такая роспись на стене. Я указал на стену справа от окна и разъяснил, что на картине будет изображена зебра с белыми рыбками. Я терпеливо пояснил, что нарисую множество белых рыбок, количество их ещё предстоит обдумать, на фоне зебры. Я уточнил, что это будет не полностью зебра, а только её часть, большая часть - туловище - а на его фоне белые рыбки. Надо сказать, я сразу понял, что зебру не следует рисовать полностью, что это должна быть не какая-то конкретная зебра, которую можно узнать, а образ. Поэтому следует ограничиться частью тела, а не туловищем полностью.
Я по натуре своей человек тонкий, я любую ситуацию понимаю без слов. И должен сказать, что то, как моя супруга Соня, с которой мы состоим в законном браке, на меня посмотрела, мне не понравилось. Совсем, неправильно это, когда жена себе позволяет при людях на мужа родного так смотреть. Конечно, жена на мужа так смотреть не должна, и когда они вдвоём, и даже если муж крепко спит, не должна этого допускать. Если бы я вдруг узнал, что моя жена Соня на меня такие взгляды бросает, когда я сплю, мне бы это ужасно не понравилось. Что говорить, если я не сплю, я бодрствую, да ещё в кругу знакомых. И поэтому я счёл необходимым не оставлять это без внимания. Я сказал, очень вежливо и мягко сказал, не называя никого конкретно, что любой образованный и интеллигентный человек непременно сумел бы оценить идею с зеброй и рыбками. Сказал, что даже не очень образованный и интеллигентный человек сразу бы догадался в чем тут дело. Сказал, что тот самый человек, который безуспешно выдаёт себя за интеллигентного и образованного, мог бы хотя бы сделать вид, что понимает, о чём идёт речь...
И тут Алик заговорил о обоях, сказал, что лично он предпочитает шероховатые и мягких тонов. Отвлёкшись от воспитательной беседы с женой, я рассказал, что думаю о людях, столь тонко разбирающихся в обклейке стен. Возможно я и был излишне резок, но только потому, что вся эта ситуация со взглядами Сони и темой, выбранной Аликом, стала меня ужасно раздражать. Нельзя же быть снисходительным до бесконечности. Я объяснил, что мещанский вкус, усугублённый слепым потаканием своей супруге, приводят к полной деградации личности и как следствие этого к полному её, личности, саморазрушению.
Разумеется, я никого конкретно не называл. Я всегда подчёркнуто вежлив, в независимости от того кем является мой собеседник. Об этом я тоже упомянул. И Алик с Саидой засобирались домой. Как-то сразу засобирались. Саида вдруг сказала: “Ну нам пора, нам пора!” Они оба вскочили и быстро направились в прихожую. Впереди Саида, за ней Алик, а Соня их провожала. А я остался в комнате один и стал смотреть на стену, где будет изображена вся эта красота.
В тот вечер мы с женой не разговаривали. Соня убрала со стола, вымыла посуду и легла спать. А я сел работать, и к утру у меня уже были готовы эскизы, пять штук. Тогда я пошёл на кухню, сварил кофе, поставил кофейник на поднос, принёс его в спальню, тщательно всё приготовил и разбудил жену. Я умею прощать, никогда не стоит таить обиду на женщину. Я думал, что Сонечка обрадуется, когда проснётся и увидит любимого мужа, который сварил ей кофе. Я думал, она просмотрит эскизы, выберет какой её больше по душе и мы вместе всё обсудим. Я, правда, собирался обсудить с ней это. Я сказал: “Сонечка, просыпайся мой зайчик-зазнайчик, просыпайся моя голубушка-лебедушка, гулю-гулю...” Через некоторое время она, наконец, проснулась и перевернула кофейник. Я её успокоил, сказал: “Ничего, ничего” и показал на эскизы, которые на верёвочках развесил вокруг кровати. У женщин потрясающая способность задавать абсурдные вопросы. Моя жена спросила: “Который час?” Смешно, правда?
- Половина пятого, - ответил я, посмотрев на часы, и снова указал на эскизы.
А Соня сказала: “Господи, сколько это будет продолжаться?”
Я подумал и сказал, что по моим подсчётам на саму роспись уйдёт как минимум неделя, конечно, ещё два-три дня надо поработать над эскизами, и сразу оговорился, что всё, разумеется, зависит от вдохновения. “Но сейчас, - успокоил я Соню, - я чувствую его прилив.”
А Соня спросила: “Когда это кончится?”
Я ответил: “Не знаю, вдохновение такая вещь, что никогда нельзя быть уверенным до конца, но надеюсь, что этот прилив будет долгим.”

Проснулся я поздно, что не удивительно - работал всю ночь.
И как только вошёл в ванную, понял, что Соня опять от меня ушла. Не было её зубной щётки. Она всегда, когда к родителям своим от меня уходит, прежде всего забирает средства личной гигиены.
Отсутствие жены и её туалетных принадлежностей навело меня на мысль, что вскоре последует обычное для подобной ситуации событие.
И точно, вечером того же дня раздался звонок в дверь, и в квартиру вошёл мой тесть Назим Джабраилович. Я пригласил его в гостиную и извинился за беспорядок. Дело в том, что хотя окончательный вариант не был ещё готов, я решил заранее освободить стену для предстоящей работы, снял все фотографии и сувениры, которые были на ней развешаны и отодвинул мебель.
Со скорбным лицом тесть сообщил мне, что Соня уехала на дачу к детям, где они отдыхают с её матерью. Я сказал, что уже догадался, потому что нет Сониной зубной щётки. Назим Джабраилович посоветовал мне прекратить шутить по столь серьёзному поводу. Я сказал, что вовсе не шучу, так как всегда ценил в своей жене чистоплотность.
Потом я подробно рассказал ему о зебре и показал набросок.
Разумеется, я не рассчитывал, что человек с интеллектом моего гостя меня поймёт, но из уважения к возрасту постарался объяснить всё достаточно доходчиво.
В ответ он прочувственным голосом заговорил о долге перед семьёй.
При чём здесь долг перед семьёй? Зебра - это безобидное травоядное животное, от рыбок тоже никому вреда ещё не было. Многие люди держат рыбок в аквариумах. Так при чём же здесь долг перед семьёй? Никакого ущёрба моей семье от этих зверушек быть не может, я же не враг своим близким. “Может Ваша дочь просто не любит животных?” - спросил я.
А Назим Джабраилович сказал мне, что его дочь, моя жена, святая, а вот мне давно уже пора взяться за ум. Потому что, это переходит всякие границы, если человек мало того, что не хочет работать, еще разрушает свой дом и рисует на стенах чёрт знает что.
Я спросил, что значит, чёрт знает что, и снова показал ему один из эскизов. Он внимательно посмотрел, а потом заговорил замогильным голосом, он всегда после прочувственного голоса переходит на замогильный. В чём разница объяснить довольно трудно, надо знать моего тестя, но отличие существует. Прочувственный голос остался у него со времён советской власти, с тех дней, когда он пользовался любой возможностью, чтобы прийти в гости к моему отцу и очень радовался, если это ему удавалось. Тогда за ним водились кое-какие безобидные странности. Например, всякий раз услышав слово золото, он вздрагивал и говорил: “Тише-тише”, или “Не надо об этом”, или “Все мы не без греха”. В независимости от контекста, даже если речь шла вовсе не о металле. Например: “Золотые руки” или “Золотой человек”, он всё равно пугался.
А потом наступила демократия, и выяснилось, что он вовсе не делец теневой экономики, а бизнесмен и уважаемый член общества, который не нуждается ни в чьём покровительстве. Вот тогда-то он стал использовать для общения замогильный голос, искренне полагая, что он больше соответствует его новому образу.
Назим Джабраилович сказал, что мой отец меня бы не одобрил.
А я сказал, что папе определенно понравилось бы, - папа всегда любил животных. “Вы же с ним часто общались”, - напомнил я.
Тогда он почему-то закричал, чтобы я не смел его оскорблять.
Наверное, он воспринял на свой счёт. Я, разумеется, не хотел его обижать и потому сказал: “Да нет, вы не так поняли. Я не о вас, хотя папа и к вам всегда хорошо относился. Несмотря ни на что...”
Сказав прочувственным голосом: “Ну, хватит”, он ушел.
Я опять остался один и вновь хотел взяться за работу, но тут обнаружил, что этот нелепый визит вспугнул вдохновение. Всегда так: как что-то путное приходит в голову, вмешивается быт.

Последний раз, когда я испытывал творческий прилив, если так можно выразиться, мне пришлось даже уволиться с работы. Я сразу понял, что для писателя главное - возможность уединиться со своими мыслями. Не было никакой возможности одновременно ходить на службу и писать повесть. И что вы думаете, мои родственники донимали меня бесконечными упрёками, доказывая, что мне не следовало уходить с работы и сидеть дома.
Мой тесть, например, на полном серьёзе утверждал, что когда выдавал за меня свою дочь, был убеждён, что я буду зарабатывать деньги и делать карьеру. Смешно, правда?
Я объяснил, что карьера и социальный успех меня никогда не волновали, что по своей натуре я человек созерцательный и упомянул о том, что он догадывался, в чём моё истинное предназначение, когда выдавал дочку замуж.
Тесть сказал, что у сына такого человека, как мой отец, мир его праху, предназначение могло быть самое завидное, замечательное предназначение могло бы быть, самое лучшее из всех предназначений на свете. Он сказал, что при желании, я смог бы стать даже генеральным прокурором. (Вот оказывается, о чём он мечтал, когда выдавал Сонечку замуж.) А вместо этого я разбазариваю имущество, нажитое моими предками, и не могу продержаться больше полугода ни на одной работе. Тут он говорил правду. Когда работа мне не интересна, я сразу увольняюсь.
Очень деликатно я намекнул на то, что часто в подобных случаях, состоятельные родственники жен непризнанных, на первых порах, художников и литераторов помогали их семьям, получая, благодаря этим незначительным материальным затратам, блестящие перспективы войти в недалёком будущем в историю мировой или, на худой конец, национальной культуры.
“О некоторых людях, после того как они умрут, потомки вспоминают только благодаря тому, что при жизни они являлись тестями кого-то из выдающихся живописцев или прозаиков,” - мягко сказал я, скромно не называя ни чьих имен.
Мне польстило то, что Назим Джабраилович сразу воспринял это на свой счёт.
Мой тесть сказал, что его интересуют только его собственные потомки, а посторонние потомки ему глубоко безразличны. И беспокоит его не их память, а что его потомки, мои дети, будут после его, Назима Джабраиловича, смерти кушать.
Я его успокоил, объяснил, что поскольку, судя по всему, в ближайшее время он умирать не собирается, то и беспокоиться незачем. Повесть скоро будет закончена. И не только повесть! Когда мне в голову пришла идея этой сногшибательной новеллы, я сразу понял, что издам её отдельной книгой, даже набросал макет обложки и картинок. Но потом, в процессе написания, я осознал, что её необходимо немедленно переработать в киносценарий. Излишне, разумеется, упоминать, что гонорар за фильм должен был многократно превысить ту сумму, которую мне удалось бы заработать каждодневным хождением на работу и всякой подобной рутиной.
Тесть спросил, о чём книга. Но я не стал рассказывать, сказав, что это будет сюрприз. Никому ничего не рассказывал, хотя временами очень хотелось с кем-нибудь поделиться. А когда закончил, посадил свою любимую жену Соню в кресло, поставил на столик бутылку шампанского, включил торшер, закурил трубку, - в то время я стал курить трубку, - и прочитал рукопись вслух.

В повести рассказывалось о двух советских разведчиках, которые работают в ставке Гитлера. Они выросли в Баку и учились в одной школе, и за годы учёбы так здорово выучили немецкий язык, что их заслали в Германию под видом коренных немцев. Это получилось в результате цепочки умопомрачительных, в прямом смысле этого слова, совпадений. Один из них музицировал на скрипке, а у другого была собачка по имени Бобо. Шпиц. Эту собачонку разведчик взял с собой в Германию для конспирации. В качестве связного. А ещё у него осталась в Советском Союзе младшая сестра, в которую его друг был безумно влюблён.
И вот, потом, в конце повести тот, у которого была собака, спасает товарища и выполняет важное правительственное задание: ворует в ставке Гитлера очень ценную компьютерную дискету, но при этом трагически погибает. А его товарищ возвращается на родину и женится на младшей сестре своего друга.
В финале они сидят за столом под портретом погибшего героя в форме СС - других фотографий не сохранилось, и оставшийся в живых разведчик рассказывает своей возлюбленной о последних минутах жизни её брата. А собачка Бобо, которую удалось вывезти из Берлина обратно на родину, сидит рядом и слушает; а когда он закончил свой рассказ, собачка подняла двумя лапками рюмку, выпила и заплакала, а герой взял скрипку и заиграл.
Когда я прочитал повесть Соне, она сказала, что это неправдоподобно, что собаки не пьют из рюмок, что даже в цирке такого не бывает, не то что на фронте. Смешно, правда?
Неужели интеллигентный и образованный человек не понимает, что писатель имеет право на вымысел и преувеличение. Я не стал ей ничего объяснять о литературных метафорах и аллегориях, а просто посоветовал прочитать хоть несколько книжек, если раньше у неё не нашлось на это времени. Я даже составил специальный список, в него вошли “Граф Монте-Кристо” Дюма-отца, “Машина времени” Герберта Уэллса и народный эпос “Калевала”. Соня прочитала список и в очередной раз переехала с детьми к родителям.
На следующий день, после того случая ко мне зашли тесть с тещей. Выяснилось, что Соня забрала с собой копию рукописи. Новелла произвела на Назима Джабраиловича сильное впечатление. Тесть изменил своё мнение на счёт моего решения уйти со службы. Он сказал, что хоть и было чрезвычайно трудно устроить меня на работу в министерство, но я поступил правильно, уволившись добровольно.
Он также очень настоятельно посоветовал не показывать повесть никому, кроме очень близких людей, потому что в наше время всё возможно, и идею могут запросто украсть.
Тёща ничего не говорила, но я заметил у неё в глазах слёзы. Я спросил: “Вы, наверное, вспомнили финал?” - и показал, как собачка берёт лапками рюмку. Тут она окончательно разрыдалась, тесть принялся её успокаивать, а она почему-то кричала: “Это всё ты виноват, я с самого начала была против!”
Вот она - сила литературы!

Во вторник, окончательный эскиз был готов. Мне удалось найти бесспорное соотношение: четыре полосы и одиннадцать рыбок. Вечером того же дня я сходил в комиссионный магазин и договорился на счёт мебели.
В среду, когда грузчики, наконец, вынесли из квартиры этот аляповатый гарнитур, подаренный нам на свадьбу, я понял, что могу работать спокойно.
В четверг я раздобыл стамеску и за два дня очистил стену от обоев.
В пятницу меня навестил Алик.
Обычно художник не любит, когда его беспокоят в процессе работы над росписью, но Алику я был рад. Как всё-таки велико желание простого человека быть сопричастным к процессу творчества. Только я впустил его в квартиру, он сразу взял веник и стал подметать пол.
Выглядел он встревоженным, всё время интересовался, как я себя чувствую и не нужно ли мне чего-нибудь.
Я сказал, что мне нужны только деньги, чтобы купить хорошие краски и кисточки. Хоть Алик и скуповат, но он с готовностью согласился. Сказал: “Не волнуйся, не волнуйся” и положил деньги на стол. При этом, он почему-то взял лежащую там стамеску и спрятал в карман. Смешно, правда?
Беспокоится о моём самочувствие, а сам на нервной почве стал таким рассеянным, что не отдаёт отчёта в собственных поступках.
Я так и сказал: “Алик. У тебя стресс, Алик”.
А что ещё может быть, если целыми днями рыться в вещах посторонних людей. Я посоветовал ему непременно поменять профессию.
“Займись орнитологией, Алик, - сказал я. - Замечательное занятие. Сидишь с биноклем и смотришь на птиц. Тебе понравится”.
Он обещал подумать, но мне не вериться, что он найдёт в себе силы уйти с таможни. Нужна сила воли, чтобы изменить свою жизнь.

Орнитологией занялся я сам, при чём очень скоро, буквально через пару дней. Из-за того, что последнее время я работал, не жалея сил, пришлось обратить внимание на своё здоровье и переехать в пансионат за городом.
Здесь очень мило, всё сделано для того, чтобы постояльцев ничто не беспокоило. Временами забота о нашем спокойствие кажется мне чрезмерной, на мой взгляд решетки, установленные на окнах, излишни. Раз в день меня водят на прогулку в сад, я сижу на лавочке и кормлю крошками голубей. Мой доктор, Ефим Михайлович. согласен со мной в том, что это очень увлекательное занятие. Мы подолгу беседуем с ним о моём творчестве. Общение чрезвычайно содержательно, все наши разговоры он предусмотрительно записывает на диктофон, - думаю, хочет со временем издать книгу. Смешно вспомнить, как я сопротивлялся, когда меня сюда везли.
Приезжал мой тесть.
Сказал, что в мое отсутствие они привели квартиру в порядок. Я спросил, сохранилась ли роспись. Он посоветовал мне не нервничать. Я и не нервничаю, эскизы у меня остались, и я всегда сумею всё восстановить. Доктор утверждает, что через две-три недели я смогу вернуться домой.

Мой старший сын передал мне с тестем рисунок. Это меня очень тронуло: нарисованный акварелью кораблик плывёт по волнам, на палубе стоит человечек, сверху кучевые облака. У мальчика явные способности к живописи. Мой отцовский долг велит мне серьёзно поговорить с ним. Я скажу своему сыну: “Сынок, - скажу я. - Жизнь художника - тяжёлая жизнь. Подумай лучше о чём-нибудь другом. Всем будет спокойней”.
Он очень смышлённый, может со временем станет генеральным прокурором.

К началу